А вокруг усадьбы конунга светилась окружающая тьма кострами и звездами. Молодежь резвилась в закоулках и на сеновалах. Жены бондов выходили на порог дома, ставили миски с киселем на улице, раскидывали ложками из горшков кашу на четыре стороны, сурово бормотали:
– Не морозь наших хлебов, ешь кашу!
Еще до йоля Алдейгьюборг наполнился девичьими песнями и смехом. Со всей округи хозяева свозили девушек от своих родственников сюда, где можно было себя показать, на других посмотреть.
Девушки-гостьи, адив, как их звали окрестные финны, были освобождены от работы, ради них готовились вечеринки и угощенья, ради них договаривались с парнями и их родителями.
Ранним утром, тихо, чтобы не разбудить соседок, вставали затемно девушки и женщины. Шли, таясь, к реке или колодцу, скидывали шубы и обливались ледяной водой для поднятия
В эти дни каждый из хозяев стремился встать раньше других, чтобы весь год быстрее других делать свою работу. Старшие в семьях выходили затемно на гумно, чтобы есть там загусту, кашу из ржаной муки, делили еду с духом – хозяином гумна. Хозяйки шли в хлев и, кланяясь в четыре угла, клали еду в каждый угол, приговаривая: «Хозяин хлева и хозяйка хлева! Примите подарки! Храните и берегите животных!»
С рассветом бонды ждали первых гостей, хорошо, если это был мужчина, пожилой, богатый, с длинной бородой и волосами. Женщины могли принести несчастье, поэтому первого гостя заранее выбирали и приглашали. Нежеланного гостя и детишек гнали метлой, ругали и закрывали двери на засов, поэтому детей старались не выпускать на улицу, а женщины оставались дома, особенно в первый день йоля.
Старшие относились ко всему серьезно, для беспечной молодежи праздник завершался на сеновалах, где в пару́ от дыхания коров, под шубами прижимались телами нашедшие друг друга. Йоль – время странное и веселое.
У одного из криевисов были богатые посиделки, на которые пригласили Альгиса-прусса с людьми. Альгис привел с собой Драву, переодетую в хазарского купца. Пришли и Гримы, вырядившись покойниками: их лица, закрытые редкой тканью, производили жуткое впечатление. Там уже кружились ряженные в лошадей, гусей, медведей и быков. Дренги и подростки играли в заскакивание на лошадь, а медведи, парни в вывернутых шубах, дождавшись, когда толпа теряла бдительность, с ревом бросались за девушками, норовя повалить в снег и задрать юбки. Визжащая мелкота, ряженная гусями, целыми выводками норовила поклевать старших.
Молодые воины, переодевшись в женское платье и замотав лица платками, разыгрывали из себя то хлопотливых хозяек, то любопытных девушек, то знатных особ, то банщиц, зазывающих юных дренгов в баню попариться. Народ визжал от их ужимок. Жены воинов и бондов, разодевшись в мужские наряды, смешно изображали воинские повадки, петушились, угрожали друг другу, сшибались в схватках, и тут же, помирившись, поднимали чаши и изображали пьяных. В конце концов переодетые мужчинами женщины стали приставать к переодетым женщинами парням, требуя немедленной любви.
Грим-старший и сам не прочь был остаться на веселую попойку. Дочь одного из местных мастеров и до этого искала с ним встреч, а сегодня глаза свои подолгу задерживала в его взгляде, когда, обрядившись парнем, настойчиво предлагала ему побороться в снегу. Так что Скули-ярлу было ради чего задержаться, но девки так же жались и к переодетой Ингигерд. Красивый безусый парень, обходительный и умелый в играх, давно привлекал внимание, и на сегодняшний вечер многие девчонки уже спорили из-за младшего Грима. Подальше от таких споров и игр пришлось Скули увести свою приемную дочь.
Над кромкой леса было еще светло, но здесь, на дороге, они шли в глубоких сумерках. Скули, искоса взглянув на лицо Ингигерд, заметил блеск в уголках ее глаз. Когда у этой девчонки будет праздник? Заметив его взгляд, она дернула подбородок вверх. Навернувшиеся было слезы ушли.
Встречные ряженые долго кружили и скакали вкруг них. Берестяные и дерюжные маски, медвежьи и волчьи морды. Бубны и гудки, трубы и трещотки, жужжалки и бренчалки. Скули подарил им свою трещотку и опять увел Ингигерд.
Недалеко кричали и смеялись, Гримы отправились туда. На высокий берег Олхавы толпа молодежи затаскивала сразу трое саней. Огни факелов высвечивали возбужденные лица, парни ругались, девчонки смеялись над ними, но сани наконец воздвигнулись на высоте. Старшие девки повалились на первые, и парни с криком принялись толкать их, но перегруженные сани не слушались. Наконец сдвинулись. Попрыгали и парни на визжащих девчонок, высоко поднятые факелы полоснули ночь, и с диким криком сани понеслись вниз в густые сумерки.
