Инги сел у первого же костра, его обессилившее тело требовало тепла. Он положил оружие себе на колени. Ему протянули чашку с горячим варевом. Кто-то набросил ему на плечи плащ. Инги трясло, он не обращал внимания на шутки, которыми его пытались расшевелить. Главное, он был жив, а со всем остальным можно справиться, даже с этой усталостью.
Оцепеневшего у костра Инги нашел вечно улыбающийся и краснорожий Тойво, чей мягкий голос, растягивающий слова, вернул Инги к жизни. Тойво, ходя от костра к костру, расспрашивал как раз об Инги-скальде, но, оказавшись рядом с ним, его не узнал. Инги, услышав знакомый голос, поднял голову и что-то промычал. Тойво радостно вскрикнул, поднял Инги, закинул его руку себе на плечо и отвел к кострам дружины Хаварда.
Вокруг небольшого костерка разместились люди Инги, все живые, и это было чудо. Даже дренги Рагнхильд были изранены, но живы.
У костра на шкуре лежал белый как снег Хотнег, который даже не открыл глаза на радостные возгласы Тойво. Рядом на сухом стволе, покачиваясь, сидел Кнут с раскроенной щекой. Сквозь дыру были видны зубы, из-под его плаща сочилась кровь, и обтрепанная волнами древесина была темной от крови вокруг него. У его ног на плаще лежал Эрлинг. Розовые кишки вылезали из его живота, удерживаемые натруженными ладонями. Эрлинг улыбнулся Инги бескровными губами.
– И ты жив, сын Хельги, – велика же наша удача среди
Инги понял, что дело плохо, спросил, скоро ли будут лекари Торфинна. Тойво ответил, что у Хаварда большие потери и вообще у Сигмунда слишком много раненых, так что лекари не справляются.
Тойво притащил кольчугу и другие вещи Инги, подбросил в костер веток. По его словам выходило, что Велс не взял дани с них, потому что кто-то уже оплатил ее.
– Верно, наши лесные принесли хорошие жертвы за нас!
Тойво до вечера ухаживал за людьми Инги. Наконец осунувшийся Торфинн лично заправил кишки Эрлинга и зашил ему живот. Перед этим его помощники зашили щеку Кнуту и все, что было разорвано и рассечено у других. Бальзамы и мази покрыли раны. У одних кровь остановила свой бег в землю, у других темные ручейки шли медленнее, но лишь оттого, что течь было нечему.
Мрачный Хавард бродил меж костров, пил бьёр и не хмелел. Присев рядом с Инги, он в очередной раз подивился его удачливости.
– Раз у тебя так много удачи, что ее хватает на твоих людей, ты можешь стать большим хёвдингом, – сказал Хавард.
Он попытался расспросить Инги о том, кто и как сегодня сражался, но у Инги сил отвечать не было, за него говорил Тойво. С его слов Инги понял, что благодаря Эрлингу остался жив во время ответного натиска норвежцев. Именно тогда Эрлинг получил удар в живот, выпустивший ему кишки. Инги с трудом вспоминал, как он бился на корабле, но Тойво рассказал Хаварду и о нем. Инги лишь добавил, что на берег его привез стирман-датчанин.
– Пленные говорят, что стирман скейда, на котором мы сражались, был датчанином! Так ты убил его?
Инги помотал головой и, облокотившись на колени, замолк. Потом Тойво раздобыл горячий мед с пряностями и напоил всех у костра. Хлопотливый брат Илмы притащил с корабля кожи и шкуры, уложил раненых на устроенное лежбище, накрыл овчинами и плащами. Теперь Тойво натащил из-за дюн хорошие ольховые стволы и устроил длинный лесной костер,
В очередной раз проснувшись, Инги, ощущая чье-то тепло рядом, медленно втягивал ледяной воздух, лежал и смотрел в бесконечную высь. Светлый путь из тысяч и тысяч звезд пересекал небо, образуя корень Иггдрасиля, ведущий к Асгарду. Несколько месяцев назад, в ночь после драки на осеннем жертвоприношении, он лежал, обняв Илму, и ощупывал языком лохмотья кожи внутри рта. Он думал тогда, как удержаться на пути, хотя и не представлял себе, что такое путь. Теперь все его тело болело и тихо выло, ощупывая вниманием себя изнутри. Сил думать о своей судьбе не было. Какой-то путь был пройден, но что такое путь, он не знал и теперь. Инги опять заснул и, казалось, тут же был разбужен.
– Эрлинг… Эрлинг… – услышал он плачущий голос Тойво. Инги, пронзенный догадкой, попытался подняться. Прижавшийся к нему Хотнег застонал. Тойво безысходно мычал и вытирал с лица слезы. Белое заиндевевшее лицо Эрлинга, спокойное и торжественное, подтвердило догадку Инги. Он молча смотрел на Эрлинга. Нечто важное могли они сказать вчера друг другу, но не сказали. Инги опять упал на спину, ясное голубое небо светилось холодной высотой.
Тут поднялся Кнут. В теплом платке, с опухшим лицом, наполовину замотанным повязкой, был бы он смешон, если бы не хмурый взгляд.
– Не любил Эрлинг быть в тягость людям, – пробурчал Кнут и отвернулся.
Этой ночью умерло много раненых, особенно из людей Ульвкелля, много закоченевших тел осталось там, где просыпались пленники. Сигмунд не собирался оставлять их в плену, но ночной мороз многим не позволил вернуться домой.
