После приветственных возлияний фризы перешли к делу и заговорили о свободе и ограничениях торговли, о правах слабых и общих делах большинства, о невмешательстве конунгов в дела бондов и купцов, о самоуправлении земель и виков. Они говорили о богатстве земли, проистекающем от богатства людей, и о множестве непонятных Инги вещей. В их словах было нечто захватывающее.
Ночью Инги с отцом шли по берегу реки, и Инги расспрашивал его о фризах. Оказалось, что Хельги многое об этом народе знает.
– Они живут на низинных землях в устье Рейна тысячу лет и все это время перенаправляют рукава реки, возводят острова и отвоевывают у моря землю. Мы пользуемся землей, они создают ее. Такие работы можно делать либо сообща, либо по принуждению. Они научились трудиться совместно и уважать чужой труд, поэтому их трудно победить: они привыкли стоять против самого моря, не то что против дружины франков. Франки сто лет воевали с фризами и в конце концов вынуждены были признать их права.
– Фризы не захватывают чужих земель, их дом на чужбине – это их корабль,
– Купцы Менахем и Яаков рассказывали мне, что в их краях залогом является долговая расписка, долг выплачивается серебром, а у фризов получается, что залогом является труд семьи, – удивился Инги.
– Да, пока ты в плавании, твоя земля обрабатывается твоей семьей и дорожает. И там и там речь идет о времени. Если ты не вернулся, время, потраченное на выращивание земли, уйдет, увы, в оплату долга. Понятно, что бывает и наоборот – разбушевавшийся Рейн или морской шторм уничтожают хорошую землю, но, если твоя поездка оказалось удачной, ты покупаешь другой участок. Такой подход привел к тому, что фризы давно не занимаются грабежом и считают, что разбогатеть на торговле можно быстрее, чем на войне. Договорившись, они выполняют договор даже через год или два.
– Тогда они должны быть богаче других людей.
– Так оно и есть. Правда, теперь наши северные люди донимают их, так как нет богаче страны, чем этот небольшой Фрисланд. Нет там ни меха, как в Алаборге, ни серебра, как в Хорезме, ни железа, как в Свеаланде, но там живут очень богатые люди. Мы не умеем делать того, что умеют делать они, поэтому самое простое, что может прийти на ум нашему северянину, – это не научиться, а отнять у того, кто имеет.
Река светилась под светлым небом северной ночи. Пьяные дренги вопили похабные песни. Отец рассказывал о фризах и тех переговорах, которые вели связующие. Инги был счастлив, он очень давно не разговаривал со своим отцом вот так – спокойно и без сопротивления. Оказалось, что и от родителей можно узнать нечто новое.
– Самое примечательное во всем этом, – воодушевленно продолжал Хельги, – что Рорик, который после похода на Миклагард был у нас пару лет конунгом Алдейгьи, сейчас защищает фризский Дорестад от северян. Да, он крещен, но не будет же он выжигать тех, кто верит по-другому. Наши старики тогда привязались к его вере, мол, верящие в Распятого никому не дают верить в своих богов. Надеюсь, это просто страх нового. Да и способ думания этих фризов для нас был в новинку. Не каждый верящий в Распятого бога, проповедовавшего прощение, простит слабому его слабость, а фриз, какой бы веры он ни был, молодого купца не обманет и не ограбит. Для наших северян это проявление слабости, для них – общность с людьми одного дела.
Тут Инги вспомнил, что в холодной постели его, возможно, ждет та, с которой он прожил последние месяцы и которая лечила его все эти дни.
– Послушай, я хотел поговорить с тобой о Тордис.
– Отличная девушка, – пожал плечами Хельги, весь еще в мыслях о Рорике и фризах.
– Я не могу ее бросить и не знаю, как быть, – признался Инги.
Хельги долго молчал, они уже дошли до усадьбы кузнеца и остановились у ворот. Собаки начали лаять, им пришлось пойти дальше.
– Скажи ей об этом. Женщина, потерявшая надежду, идет по рукам.
– Скажу, но она ждет решения, а я не могу привести ее к нам в дом.
