На порог вышел грузный мужчина в холщовой рубахе, подпоясанной веревкой, седая борода прикрывала раскрытый ворот без пуговицы или застежки, настороженные глаза зацепились за меч Инги. Мужчина спросил, с какими вестями они пришли, и Тордис сказала, что Тора недавно приезжала с Ингигерд из Алаборга в Алдейгью, они встретились в халлгарде на пиру, и та просила ее повидать родителей и передать для них подарки. После этих слов Тордис и Инги были приглашены в дом.
На земляном полу неровно лежали доски, над небольшим очагом, обложенным черными валунами, висела засаленная котловая цепь, в дальнем углу виднелась небольшая, обмазанная глиной печь. Огонь в очаге, видимо, только что развели, и дым накапливался под крышей в поисках выхода. Вместо женской скамьи в дальнем конце дома стоял стол и скамья перед ним, так что хозяин, садясь за еду, мог греть спину теплом очага. Женщина, которая, как видно, только что свернула постели с помостов и постелила на них грубые покрывала, показала им рукой, мол, садитесь.
Тордис рассказала, что она выросла с Торой в Алаборге в услужении дочери Хергейра, а последние три года после прихода викингов провела в странствиях вместе с Ингигерд по Восточному морю, Гётланду и Норвегии. Только прошлой осенью они вернулись вместе с Сигмундом, братом Исгерд, в эти края и для начала остановились в Хольмгарде, теперь пришли в Алдейгьюборг. Слушатели явно не понимали, при чем тут их Тора и как Ингигерд может быть в Хольмгарде и Алаборге одновременно.
Инги нетерпеливо сказал Тордис, что эти люди вовсе не знают, как зовут сейчас конунга в Алдейгье, и им нет дела до ее путешествий. Тордис достала платок для женщины и рубаху из плотной ткани для мужчины. Еще поясную сумку, ремень и лопарский нож в меховых ножнах, на все это сверху выложила еще несколько шкурок куницы. Инги подумал, что Даг, приятель Торы, слишком щедр к этим людям, видел бы он, как они живут.
Говорить было особенно не о чем, но женщина достала деревяные миски и, зачерпнув из котла, положила в них вареной репы, полила сметаной и, подав Инги, протянула ему грубо строганую ложку. Затем такую же миску подала Тордис. Инги попробовал, оказалось, что вареная репа приготовлена хорошо. Пища была знакомой, ему вспомнилось, как весной они с отцом вскрывали на высоком берегу Лемо-йоги свои ямы для репы. Как давно это было!
Тут, что-то вспомнив, жена Торгейра всплеснула руками и достала из ниши темную кожаную флягу. Торгейр выгреб с дальнего конца стола деревянные чаши, его жена, держа флягу под мышкой, наполнила их темной жидкостью. Инги побоялся протянуть свой красивый рог для питья, но оказалось, это был ставленый мед, вкусу которого могли позавидовать и в халле Алдейгьи.
От хмельного меда дом перестал казаться убогим. Торгейр спросил Инги, кто он и откуда. Инги рассказал о своем отце, о походе Сигмунда, убийстве Эйстейна, бегстве Хальвдана и изгнании Ульвкелля. Торгейр улыбался, слушая о том, что происходило в Алдейгье, и, похоже, действительно не знал, что последние три года Алдейгьей правил Эйстейн-норвежец, а не старый конунг.
Инги с Тордис с трудом дождались лая собачки на подъехавшую повозку хусбонда. Та была на этот раз заполнена, и им пришлось сидеть на доске, спина к спине с возницей.
– У нас трэлли живут лучше, чем эти люди, – проговорил Инги, когда они отъехали.
– Думаешь, девушек отдают в служанки от хорошей жизни? Отец Торы – свей, был вместе со всеми в том походе, дружил с Эйриком, которого изгнали после возвращения, но остался в Алдейгье из-за любви к ее маме.
– И потерял жизнь. Теперь они прозябают ради друг друга, боясь умереть раньше другого. Сил наладить хозяйство нет, решимости умереть тоже, – злился из-за потерянного времени Инги.
– Мои родители отдали меня к Скули-ярлу тоже не от хорошей жизни. До этого отец часто жалел, что не отвез меня в лес после рождения: одним ртом было бы меньше.
Вечером Ингольф-купец вместе с друзьями-иудеями с Итыл-реки встретил Хельги, Инги и Ахти у широких дверей гостевого дома купцов с Гутланда.
В темном зале, освещенном огнем очага и настенными светильниками, собралось много людей. Помимо Менахема и Яакова, Инги узнали и шумно приветствовали Галыб, Бахтиер и другие болхары, подошел к нему и Кнут со все еще опухшим лицом, и чернобородый Месроп, который обнял его как родственника. Все выражали Инги радость по поводу его выздоровления и соболезнования по поводу смерти Эрлинга. Он же, уже свыкнувшись с утратой, рассудительно отвечал, что в смерти воина нет ничего преждевременного.
Наконец старшие расселись по местам, трэлли внесли столовые доски с угощением и посудой, девушки понесли по рядам лучшее вино, которое сохранил до весны Ингольф.
