Они снова попытались проделать с ним ту же штуку: схватили за руки, согнули. Но на колени поставить не успели. Один грохнулся, с воплем схватившись за отбитый Митрофановой ногой коленный сустав. Второго удар в лоб вынудил жестко лечь на хребет. Двое оставшихся выдернули сабли. Митрофан в бойцовском полуприсяде, с расслабленными кулаками отступал.
Палицын зло сплюнул.
— Некрас!.. Оставьте его. Возвращаемся.
Служильцы, нехотя убрав сабли и гневно зыркая на отшельника, помогли своим подняться.
— Уж вы простите, ребятушки, — повинился Митрофан, подсобляя одному передвигать ноги. — Христа ради, не серчайте. Не со зла же я вас приложил...
Проводив их до каменистой плеши меж сопок, он вернулся. Напоил водой горячечного Скрябу. Вынес из оголенной вежи сброшенные иконы, поставил снаружи. Засучив рукава, взялся за работу.
7
С моря священная скала кольских лопарей вздымалась отвесно и неприступно. С другой стороны спускалась пологими уступами, заросшими травой, усыпанными множеством камней. По сторонам тропки, взбиравшейся наверх, землю сплошь крыли поросли вороники, унизанные черными блестящими ягодами. В мелких расселинах и на валунных россыпях стелились по камням чахлые ивы.
На верху скалы близко к обрыву как на поднебесном престоле восседало лопское божество. Сейд, неведомо кем вознесенный на гору, был огромен. Башка камня-идола, размером с добрый бочонок, склонилась ему на грудь, словно дикий божок заснул да во сне окаменел. Лица у идолища не было. На нижней части тулова темнели бурые пятна, будто в камень впиталась кровь, человечья либо оленья, которой лопари кормили сейд. В нескольких шагах от истукана ощетинилась куча оленьих рогов, потемневших от древности и зараставших мхом.
— У, страшилище, — пригрозил идолу служилец.
Потом смеха ради концом сабли почесал сейду то месте, где должен быть нос. Однако веселиться никому не захотелось.
— Гляди, Курля, сцапает тебя бес, — вяло отшутились.
На горе было дико, тоскливо, холодно и одиноко даже среди людей, которых с Афанасием Палицыным забралось наверх пятеро. Мрака добавляли колкая морось, посыпавшая с угрюмо-серого неба, и ходившее внизу свинцовыми гребнями море.
Расселина или лаз в пещеру, которые велел искать двинский управитель, никак не обнаруживались.
— И чего в той печоре? — недовольно ворчали служильцы. — Лопское тайное требище с золотой бабой?
— Выше бери, Некрас. Гробница ихнего самого могучего колдуна. Ежели взять его косточку, ну палец к примеру, да пошептать ему — все желания исполнит, ажно самые страмные.
— Тьфу на тебя, Курля.
— А чо — тьфу? У их колдуны — как у нас, у християн, святые отцы. Поклонился мощам, помолился — тут тебе и помочь свыше, чудо сиречь.
— От колдунов не истинные чудеса, а кудесы, понимал бы чего, маракуша.
— Это кто маракуша?.. — оскорбился Курля. — Сам-то...
Сзывающий крик Палицына прекратил дрязгу. Афанасий Иванович вборзе раскидывал роговую кучу возле сейда. Перепутанные ветвями, рога поддавались туго, но добавочный десяток рук справился с делом быстро. Мрачно зазияла щель в аршин шириной и сажень длиной. Сунули в нее запаленный факел. Дна пещеры свет не достигал, но брошенные камушки говорили, что дно есть и не так глубоко. Дух из расселины поднимался тяжкий, мерзостный.
Спускаться на веревке выпало Некрасу, однако тот заартачился.
— Не полезу! Вдруг там змеи? Либо еще какая тварь неведомая. Сожрет, не подавится.
— Вход в геенну подземную! — подбавили страху служильцы.
— Лезь! — гаркнул Палицын.
— Курля, ты смелый идолов щекотать. Слазь, погляди. Вдруг впрямь колдунские мощи найдешь. Так ты нам палец от них принеси.
Но и Ванька Курля не захотел, цыкнул на умника. Палицын взбеленился не на шутку.
— Полезай, скотина, не то сброшу в море!
— В море-то всяко лучше, чем в адскую пасть. — Некрас покосился на обрыв. — А ты, боярин, сам-ко слазь, посмотри, чего там, а мы так за тобой.
Пудовый кулак Афанасия Ивановича опрокинул наглеца навзничь. Руками служилец еще пытался ухватиться за края расщелины, а спиной уже падал в пустоту. Недолгий и страшный крик оборвался глухим стуком о дно пещеры.
Четверо в медленном ужасе потянули с голов шапки, перекрестились.
— Некрас! Некра-ас! — орали в пещеру, еще надеясь, что смерть обманулась.
Один стал наскоро обвязываться в поясе веревкой, бормоча: «Богородица, спаси!» В руку взял факел.
Веревку травили, помалу спуская. Кричали: «Федька, что зришь?»
Откуда пришел гул, никто не заметил. Сперва он сливался с волнением моря, но скоро отделился, стал ближе, сильнее, заключил скалу в объятья. Каменистая поверхность под ногами затряслась.
— Что это?! — в страхе озирались служильцы. — Гора трясется!
Веревка задергалась: Федька возвращался. Показалась его голова. Лицо было белое, перекошенное, глаза выпученные.
Скала, казалось, уже не просто тряслась, но шаталась. От гула пополам со свистом ветра закладывало уши. Рассудок заволакивало внезапным безумием.
— Идол! Это он трясет землю!
