Меж стеблей багульника тянули свои длинные шеи пестрые куропатки и тихо квохтали. На человека поблизости они не обращали внимания, поглощенные зрелищем. На ровной лощине внизу, между низких и рваных скалистых отрогов, вели ритуальные игрища не птицы и не звери.
Там скакали двуногие — единственные существа, которые притворяются не тем, кто они есть, и делают это так неумело, что даже глупые куропатки ворчливо изумляются.
Олень — богатство лопаря. Оленем он кормится, одевается и лечится, на олене ездит, из оленя делает жилище. Без олешка у лопаря нет жизни, и сама его жизнь — оленья. Да и сам он тоже олень.
Двуногие олени игрались на лощине — молодые быки-хирвасы с короткими подпиленными рогами, вшитыми в сбрую на голове, и самки-важенки с длинными, совсем не оленьими гривами. Они были наги и босы. Кружили в оленьем танце: хирвасы бодались рогами, оспаривая самок, важенки убегали от хватавших их быков или поддавались, подставляли им спину и загривок. Быки вскакивали на важенок, пригибали к земле.
Танец сменился охотой. Из-за скал появились охотники с маленькими луками и кожаными арканами. Едва натягивая тетивы, они пускали в диких оленей стрелы без наконечников, бросали на рога петли. Пораженные хирвасы и важенки медленно заваливались наземь. Пойманные стояли покорно, не пытаясь скинуть ремни. Спасались от стрел и арканов немногие, убегая за край лощины. Охотники убрали луки и принялись за разделку туш...
Митрофан не видел нойда, но знал, что тот поблизости — смотрит за всем и направляет действо. Самому ему укрытием была толстая сосна на мшистом взгорке и заросли багульника. Он забрел сюда, собирая гребнем в берестяной туес морошку и чернику, и вовсе не чаял стать зрителем тайных игрищ лопарей.
Он зачерпнул ладонью ягоды из короба, неторопливо разжевал. Скоро осень, потянут долгие полуночные ветра. Вслед за ветрами поедут вглубь земли, прочь от моря лопари, покидая с оленями летние погосты и прибрежные чигоры. Начнется охота на диких оленей — ради мяса и пополнения стад. Вот к чему эти игрища.
Надо было уходить, пока его не обнаружили. Он опустил на лицо сетку комарника, подхватил туес. И все-таки спугнул куропаток. С тревожно раскатистым хохотом они подняли переполох в багульнике, улепетывая прочь.
Глупые птицы выдали его. Об этом скоро рассказала стрела, пролетевшая над ухом и вонзившаяся в белый ствол березы. Нойд пустил за ним охотников. Только стрелы теперь были с наконечниками и луки настоящие.
Митрофан побежал. Но гнал не страх, а зудящее, запоздалое чувство, что не нужно было смотреть на лопский срамной ритуал, на голых лопарок, бесстыдно изгибавшихся под двуногими оленями. Животные в людском обличье — похабная тайна, известная всем, но всякий раз блазнящая своими темными глубинами.
Стрелы ложились ровно — не задевая беглеца и не забирая в сторону больше чем на шаг. Охотники давали понять, что он на прицеле и они ведут его, но убивать пока не будут. Митрофан оглядывался, скинув комарник. Преследователи были невидимы, будто лесные духи.
Он бросил туес в овраг и помчался во весь опор сквозь березовую рощу-светлицу.
На какое-то время показалось, что загонщики отстали. Стрелы перестали свистеть. Лопари бывают стремительны зимой на лыжах, споря в быстроте с оленями, но для обычного бега у них слишком короткие ноги.
Он отдышался у нагромождения угловатых валунов, окруженных редким ельником. Недалеко уже были река и затон, где осталась лодка после переправы на этот берег.
Новая стрела прошла в вершке от макушки, вздыбив волосы, отколупнула кусок камня и легла под ноги. Как загнанный зверь, он с настороженной яростью искал среди еловых лап и стволов своих врагов. Ни одна ветка не шелохнулась, и тишина была почти мертвая.
В два прыжка он обогнул каменный вал. Ельник остался позади. Кочковатая луговина с островками ивняка спускалась до самой реки, разливавшейся вольным плесом. Ноги заскользили по травяному склону, он упал набок и покатился. Через несколько саженей уперся в камень, сел.
Ход к реке был перекрыт. У берега зачалились три длинные свейские шняки, каждая со змеиной головой на носу. Сборщики лопской дани. Они приходили раз в году от истоков Паз-реки — большого лапландского озера Инариярви. Навещали пазрецких лопарей, затем плыли Варяжским заливом на восход и снова углублялись в матерую землю по реке Печенге.
Паз-река преграждала им путь своим последним порогом-падуном, сбрасывавшим речную воду с высоты трех саженей. Свей разгружали шняки, чтобы волочь их треть версты песчаным берегом.
Всякий раз, когда свейские даньщики появлялись у пазрецкого и печенгского погостов, Митрофан избегал встречи с ними. Само имя этого народа было связано с памятью о прошлом, следы которого он хотел вытравить из себя. Но теперь было поздно прятаться. Свеи заметили его.
Даже издали его нельзя было спутать с лопарем. Слишком высок для этого низкорослого племени, широк в плечах. Среди лопян он самому себе иногда казался былинным Ильей Муромлянином, вышедшим в поле против ребятишек.
