Афанасий Палицын кутался на промозглом кольском ветру в меховую епанчу, наблюдая издали поморских мужиков, разгружавших у становища рыбацкую лодью. Улов мурманской трески сбрасывали в кучи на каменистом берегу, тут же начинали разделку. Рыбины обезглавливали, пластали пополам, потрошили и бросали в бочки, пересыпая слои крупной беломорской солью. Мальчишки-зуйки распутывали длинные, каждый на треть версты, мокрые веревочные ярусы с крючками. Другие гоняли наглых, безумно орущих чаек, таскавших тресковые головы и потроха, но исподтишка норовивших поживиться целой рыбиной.
Унылый поморский быт, который он видел изо дня в день почти месяц, приелся двинскому управителю до отвращения. Но дело, ради которого он томился в крайсветной пустыне, выстужавшей сырыми ветрами человечье нутро, светом своим немеркнущим не дававшей спать ночами, все не двигалось с мертвой точки.
Дошло до бунта. Толмачу Ваське, алтарнику из Кандалакши, заменившему собой монаха Феодорита, напрочь снесло ум. Стал криком перечить Палицыну, наотрез отказывался ехать в дальний лопский погост.
— Опять ихних колдунов будешь маслицем подманивать, боярин, — грубил, — лестью и брехней подлавливать. Мерзко мне это! Тошно в их вежах от бесовского духу! Христом Богом прошу, Афанасий Иваныч, не вмешивай меня в свои дела непонятные...
Кулаком наотмашь Палицын свалил паскудника наземь, плюнул и пошел вон из шатра в скверном настрое. Сквернее некуда. Самому впору бунтовать, да против кого?..
Ветер злился сильнее. По небу строем шли полки тучного воинства в грязно-серых кафтанах, грозя обрушить на землю ливень холодных стрел.
Подбежавший служилец доложил, что промысловые мужики притащили к шатру утопленника, выловленного из моря, и хотят говорить с двинским управителем. Палицын равнодушно отправился смотреть на улов.
Утопленник оказался не совсем мертвым и не вполне живым. Метался в бреду, мычал и стонал. Лежал на рыбацкой сети, в которой его несли, накрытый бараньим кожухом, в ногах — куском грязной овчины.
— У Кильдина-острова подняли, — рассказали рыбаки. — Карбас-от евойный опружило, кверьху дном болтало. Энтот на ём — как морж на корге. Погляди-ко, боярин.
Один из поморов откинул со спасенного мужика овчину, явив полторы ноги. Остаток ниже колена был замотан окровавленным тряпьем.
— Покудысь в воде трепыхал, быват, он аккуле дородно приглянулси. Так-то аккулы людями не кормятся. Видать, он энтой ногой по морде ей со страху залудил. Она и осерчала.
— Что еще за аккула?
— Да рыба такенная. Порато большая. — Мужик расставил руки на всю ширь. — Аршин пять, а то, быват, восемь. Зубы в пасти что твоя пила але больше.
Служильцы, слушавшие разговор, изумленно шумнули, засвистали.
— Ну и на кой он мне? — Палицын, напротив, заскучал. Однако размах рыбьей пасти впечатлил и его.
— Дак этось... разобраться нать, боярин. На Верхнем наволоке, в устье Колы-губы, значится, видели лодью. О скалы побило да выбросило чуть подале. Берег там костливой, однакож низкой и ровной. А он, утопленник-то, быват, с той разбитой лодьи, на карбасе спасалси.
— Мне что с того, с какой он лодьи? — Палицын терял терпение.
— Дак лодья та приметна. Ты, може, не знашь, боярин. Был у нас в прежни годы ватажной голова Митрей Хабаров, отчаянной человек. Он себе под стать и лодью выстроил. Знаменитой у нас мастер корабельного художества Гурий Авдеев лодью по его наказу сработал, Гурьеву-то лёгку руку как не распознать. Опосля-от Хабаров пропал где-тось на свейской стороне, а лодью евойну морски лихи люди под свое погано дело сприспособили.
— Морские тати? — Афанасий побледнел при упоминании Хабарова.
— Оне. Энтот безногой, знать, из ихной ватаги. Остальных, на-ко, море разметало...
Калечный разбойник вдруг закричал в бреду:
— Бобреня, утопнешь!.. Куда ты... Это лопский морок!.. Он же говорил, он знает... Смолка, дурень, отдай нож!.. Это я, Скряба!
Мужики дружно осенились крестами.
— Пока везли его, наслушались. Быват, оне лодью в лахте какой зачалили, от взводня прятались. Там-то на их и повылазило.
— Чего повылазило?
— А таки огоньки в скалах. Быват, зеленым светятся, быват, иным. Бесы лопски, одно слово. Быват, в человечьем обличье бродят и на воду заходят. Лопляне бают, оне своих колдунов под скалами у берегов хоронили да на островах. На Кильдин-острове особо. Теперя навьи там встают и ходят. А лодью с якоря сорвало. Але сами в море побежали от страхования, да недалёко успели. Туды им и дорога, лиходейцам. А с энтим ты хошь что делай, боярин, мы за него боле не в ответе.
Палицын в глубоком раздумье отпустил рыбаков. Безногого велел снести в свой шатер, лить ему в глотку помалу подогретое вино и щипать за уши, пока не придет в сознание. Толмач Васята вызвался обихаживать увечного морского подкидыша.
Поездку в дальний погост Афанасий отложил. Изредка подходил к ложу, на котором лихорадило безногого, всматривался в загрубелое на соленых ветрах мужичье лицо. Найдя или не найдя ответ на какой-то свой вопрос, отходил.
