— Не томись, боярин, — почему-то жалел его Васька-кандалажанин. — Культю я ему перевязал, антонова огня нету, море засолило рану. Очухается, позову...
Оба вздрогнули от внезапного хрипа.
— Ты кто?..
Разбойник мутным хмельным взором изучал Палицына — Васька влил в него аж полбутыли светлого цесарского вина.
Афанасий наклонился над увечным, назвался. Ваську же и двух служильцев выгнал из шатра прочь. Не теряя времени, пододвинул скамью и повел допрос разбойника, о котором знал только имя — Скряба.
— Доставлю тебя в Колмогоры, а там велю насадить на кол. — Он дал душегубу малое время, чтобы представить свое будущее. — Осознал?
Лиходей мрачно кивнул.
— Но можешь отделаться виселицей, если ответишь на вопросы.
— Я государев дворянин родом. — Скряба тяжело ворочал языком и громко дышал. — Виселица мне не по чести. Руби голову.
— Падаль ты, а не дворянин. Бес с тобой, укорочу тебя на голову. Теперь отвечай: откуда у твоей шайки лодья атамана Хабарова?
— Татьбой добыли, — скривился в ухмылке разбойник. — А то без дела стояла, в казну взятая.
— Что знаешь о Хабарове? Жив он, в бегах? Или сгнил давно?
— А ты пошто, боярин, о Хабарове пытаешь? — помолчав, спросил Скряба. Чуть проясневший взгляд его беспокойно бегал. — Сгинул он, и память о нем быльем поросла. Чего ж былье ворошить.
— Не твое дело, тать. По глазам вижу — знаешь нечто и думаешь утаить от меня. Сейчас велю тебя заголить и бить ремнями до мяса, а потом поливать морским рассолом. Согласен?
Гордей уперся локтями в ложе, поднял тулово. Откинул с ног покрывало. Долго и безнадежно смотрел на обрубок в серой тряпице. Без сил повалился на спину, крепко зажмурился.
Афанасий ждал.
— Ты, боярин, какой же Палицын будешь? Не тот ли, у которого Хабаров невесту с-под венца срамным увозом увел?..
* * *
Лодка ткнулась тупым носом в камни, косматевшие зелеными колтунами осоки. Причальный конец в несколько оборотов лег вокруг вбитой меж валунов жердины. Весла и веревочная уда остались в лодке. Митрофан нанизал пойманных рыбин на связку: три сига, хариус, остальное кумжа. Больше десятка никогда не ловил, и те засаливал впрок выпаренной морской солью — хватало на несколько дней.
По реке проплыли две кожаные посудины с тихо лопочущими о чем-то своем лопарками. Возвращались на семужью тоню вытягивать ставленные с ночи сети. Одна из женок робко помахала ему ладонью. Митрофан послал ей в ответ поклон-кивок.
От реки до отшельнической вежи тропка была натоптана, и всякий камень обок нее, всякая криворослая береза вступали с ним в молчаливый разговор. За поворотом, огибавшим мохнатую от высокой травы сопку, под ноги живо бросался ручей, оседланный жердяным мостком. На взгорке тетенькало и вспархивало — какая-то птаха ставила своих птенцов на крыло.
Все было как всегда. Только возле вежи оказалось слишком много чужих следов. Бывало, беспросветной зимой наведывались волки. Летом однажды гостевал медведь, распотрошил жилье, пока не было хозяина. Иногда приходили соседи-лопари. Но те никогда не топтали так обильно.
Оглядев сосновую кущу на склоне сопки, Митрофан подвесил у входа рыбу и шагнул внутрь.
Огонь в очаге горел ярко. Незваный гость скормил ему весь хворост, что оставался с утра. Сам пришелец утвердился задом на столе-колоде, уперши сапоги в бревно-скамейку. На колоде же под рукой лежала сабля в посеребренных ножнах. Глаза из-под шапки блестели волчьей настороженностью.
— Ну вот и свиделись мы с тобой опять, Трошка Хабаров. Помнишь, как ты нагло хвалился: север-де твой и ты тут всюду хозяин, не миную, мол, тебя...
В вежу вошли еще двое, и стало тесно. Они взяли отшельника за плечи и локти, до хруста выкрутили руки за спину, согнули головой в пол.
— Вот и не миновал я тебя. Да и как можно. Самого атамана Хабара не почтить! — откровенно смеялся двинский управитель Палицын. — После того как я тебя столько лет в мертвых числил.
— Афоня?.. — наконец узнал его Митрофан.
Глядеть иначе как исподлобья было в таком положении невозможно. Но Палицын не увидел в его взгляде, как ни старался, ни удивления, ни злобы, ни страха.
— Однако теперь уж не ты, а я тут хозяин. На всей поморской и лопской земле. И для всех я — Афанасий Иванович. Тебе дозволяю по старой памяти звать меня Афанасием.
Служильцы по знаку Палицына отпустили его.
— Сильны у тебя ребятки. — Митрофан потирал плечи. — Чуть суставы не вывернули.
— Видишь, как оно бывает, Трошка. Нынче я могу сделать с тобой что хочу. Как ты со мной... тогда, на лодье. Но я на тебя зла не держу за прошлое. Я, может, тебе и благодарен, что ты избавил меня от истратовской девки, на которой я по щенячьей глупости хотел жениться... А она, выходит, и тебе не сгодилась, топором ее приласкал напоследок...
На лице Митрофана заиграли скулы.
— Не трожь ее, Афанасий... Не знаешь, чего мне это стоило...
— Вижу, чего тебе стоило! — оборвал Палицын. — От суда государева в ледяной пустыне прячешься. Со своим подлым страхом в обнимку на вшивой подстилке спишь, в песьей конуре... Не воин ты, Трошка, не дворянин. Ты мужик, смерд. Лапотник!
Митрофан молча смотрел сквозь него.
