Причин внезапных корчей и быстрой, страшной смерти лопина никто не ведал, отчего было жутко и внутренне зябко. Васята, которого монах Феодорит несмотря на его молодость поставил во главе посольства, снаряженного к московскому митрополиту и великому князю, горевал от потери сильнее самих лопарей. Пока обворачивали мертвеца саваном, все хватался за голову и выдрал бы в конце концов пуки волос, если б не встал рядом дородный мужик Северьян Акимов да не причесал бы его взлохмаченные мысли и чувства.
— Ha-ко ты, Василий, не вини себя. Раз пошло такое быванье и дело такое доспело, ты-ко непогодь рожей не разводи, хмарь на себе не развешивай. Море того не любит.
— Не доглядел я, дядька Северьян... — простонал Васята. — Отец Феодорит настрого наказывал, чтоб я за ними в оба смотрел да берёг бы... Какой из меня голова на посольстве? Глуп и зелен. Вот ты бы... тебе бы...
— Я чужого не возьму, — отверг Северьян. — Что на тебя возложено, ты-от и неси. А лопин-то вовсе не от твоего недогляду окоченел. Корчами его ломало спроста, думашь?
— А с чего?.. — уставился Васята.
— Вот я и мерекаю — с чего? — твердо произнес Северьян, будто угадывал ответ, но не хотел им делиться. Да и вовсе речь на иное перевел: — Боярин-то наш, двинской управитель Палицын, не знать, для каких нужд везет себе лопского волховника с Мурмана? На что он годен-то окроме каких ни то пакостей?
Васята поглядел на лодейный нос, где в одиночестве прозябал кебун Карнэсь, одетый уже по-зимнему — в печок мехом наружу с колпаком и высокие сапоги-яры из цельной кожи с оленьих ног. Затем поискал глазами в море другую лодью, отдалившуюся изрядно, — будто мог получить оттуда внезапный ответ на давно мучившую его тайну. В той лодье плыл со своими служильцами и холопами Афанасий Иванович Палицын.
— Сам бы хотел о том сведать, дядька Северьян, — уныло сказал Васята.
— А не то до Колмогор вовсе лоплян наших не досчитаемси, — загадочно молвил Северьян и отошел прочь.
Покойника, спеленутого в саван, бросили на волну. Трое его соплеменников пустыми взорами проводили мертвеца под воду.
Васята, тяжко повздыхав, отправился на нос. Подсел к кебуну, гордо казавшему всем остальным на лодье свою меховую спину.
— Пошто дичишься-то? — заговорил он, словно забыв, что кебун не понимает русскую молвь. — Шел бы вон к своим. Ну и пускай они из лешей лопи, а ты из дикой. Вместе-то ж веселей...
Карнэсь не шелохнулся.
— Страшно тебе от земли родимой отрываться? — продолжал Васята, разговаривая сам с собой. — И мне боязно. До самой до Москови пойдем. Можно было б и ближе, кабы в Новгороде архиепископское место не пустовало аж пятнадцать годов... А я ведь дале Колмогор и не бывал. Вот только угоры эти, что в Писании нарицаются ребра северовы, и видал. — Он покивал на темную вихлястую черту Летнего берега далеко впереди. — А дальше-то, быват, земля иная. Там, на полудень, и хлеб сам из земли растет, аки травяное былие. А поди-ко поверь в такое диво. Пока сам не узришь... Да что хлеб. Всюду-то земля на свой лад красовитая. Бают, живет где-тось Ындейское царство, а там и люди на нас не похожи, и зверье диковинно, и земляное произрастание вовсе иное. А ходил дотуда на корабелках торговой тверской человек Афанасий по прозванию Никитин. Цветасто рассказывал про ту Ындию. Али вот взять Китайское тридесятое государство, до которого Васюк Палицын хочет доплыть из нашего Студеного моря. До ихнего стольного града Канбалыка можно, бают, и посуху дойти, на конях, как татарва монгольская ходила да наши князья великие в древни веки. Однако ж на лодейках сплавать-то любо-дорого станется. Скажут тогда наши поморы: вот, мол, тебе, государь великий князь Василий Иваныч, путь чист до самого Китайского царства — ни татарва тебя не запнет на том пути, ни итильцы, ни самарканцы либо еще какие бусурманы неведомые... — Васята мечтательно вздохнул. — А про пуп земли-то ты небось и не слыхал никогда. Про город Ерусалим, по которому Сын Божий своими пречистыми ногами ходил. Оттуда-то и сила крестная стала расходиться по всей земле. И бесов, нечисть древнюю, погнали крестом все дальше, от полуденных стран до полуночных. Так и прижали их к самому краю земли, где твоя лопь живет и прочая самоядь. Югра, вогуличи... бесопоклонники лютые все. Да ничего. Теперь-то и отсюда, с гор этих, сбросим в море всю нечисть, что от креста тут до времени схоронилась...
Кебун повернул к нему голову. Лицо его совершенно ничего не выражало, а рот задвигался и словно бы плюнул:
— Рано хвалиться надумал, Васька.
Чужой, мертвый голос произнес это русским наречием, которого кебун Карнэсь не знал.
Васяту пробрал озноб, как от зимней ледяной стужи.
...Наутро кебун исчез. Посольский голова бегал по лодье, заглядывал в каждую щель, окликал мужиков — не видали ль.
Не видали, да и не до лопского ведьмака стало всем. Ветер за ночь сменился, запылил морскими брызгами северо-полуношник. Море занепогодило, волны шли бурно.
