Но чайки уже отправились на теплые зимовья, а крик раздался вновь, и в нем теперь нельзя было не узнать человечьего зова — женочьего либо дитячьего. Отцы озабоченно озирались, водили взорами по склонам угоров и наконец увидели. Отрок в длинной белой рубахе стоял чуть ниже верхушки горы, махал им рукой и отчаянно взывал:
— Сюда! На помощь! Скорей... Батька помирает!
Отцы втроем заспешили в гору. Внизу подъем на гряду был легок, каменистая земля, пересыпанная вросшими в нее валунами, полого уходила наверх. Но скоро гора стала забирать круче, а травный покров перемежаться осыпями. Отрок меж тем забрался на самый верх и продолжал звать.
— Рыбаки бедуют, — пропыхтел Иона. — Лодью разбило иль унесло.
Поп Василий, отвыкший от хождения по земной тверди, сильно отставал. Трифон, напротив, опередил их обоих и первым добрался до плоского гребня горы.
— Где он, отче? — в изнеможении рухнул на мхи Иона.
Перевал был пуст. Крик мальчишки долетел снизу. Его рубаха в надвинувшихся потемнях белела далеко, где-то у подножья обратной стороны гряды. Дальше под горой расстилалась долина, на которой будто лежало огромное блюдо из потемневшего серебра.
— Могильное озеро, — задумчиво произнес Трифон. — Странное место для пристанища.
Иона помог взобраться попу Василию и вдруг вскрикнул изумленно:
— Карбас!
В остатках заревого света с горы хорошо было видно, как море утягивает лодку от берега.
— Сорвало якоря? Не может быть... — растерянно молвил Иона. — Волна ведь не сильна...
Он спрыгнул вниз и бегом, падая, скатываясь, обрушивая мелкие камни осыпей, ринулся обратно. Спасти карбас это вряд ли могло, но ведь на берегу остался Харлампий, он мог броситься в море вслед за посудиной и сейчас ему нужна помощь...
Трифон и поп Василий, проводив его взглядами, отправились на другую сторону горы за отроком.
Спуск показался Ионе длиннее и дольше, чем подъем. Он скатился с горы избитый — она надавала ему тумаков, намяла бока, сотрясла ребра. Охромев, Иона побежал к костру, криком звал Харлампия. Вдруг остановился, удивленно глядя на огонь, над которым больше не висел котел с варевом.
Усталым, запинающимся и хромым шагом он добрел до пенной кромки волн. В сизых сумерках еще были различимы очертания карбаса и движение весел.
— Харлампушка! Верни карбас-то! — без особой надежды прокричал он. — Человек ты или нелюдь?
Волны принесли ответ:
— Надоел ты мне, Иона! Прощай...
Почти в полной темноте с горы спустились Трифон и Василий — огонь был им путеводным знаком. Они застали Иону сидящим в глубоком молитвенном покое с четками в руках.
Отрок исчез без следа как наваждение.
— Морок это был.
— А Харлампий украл и карбас, и нашу трапезу, — поделился Иона. — Хорошо, что осталась вода.
Все трое по очереди приложились к кожаному бурдюку.
Ночь обдавала холодным ветром, промозглой морской сыростью. Маленький костерок согревал худо. Иона внезапно рассмеялся, вспомнив лопский рассказ, как в таком же положении очутились на Кильдине рыбаки-лопари. А переправились через салму колдовством: завернулись втроем в рогозину и легли на прибылую воду — стая рыбы-сайды сбилась в плот, подхватила их и перенесла на другой берег.
— Самое время и место для таких россказней ты нашел, отец Иона, — усмехнулся Трифон.
— Место как место, отче. Ты ли не воевал с лопскими колдунами? Помнишь, как плавал в Кеофьорд, к требищу на Акку-пахте? Лопари уж небылицы сочинили про то, как ты обратил в камни нойдов, которые кормили там жертвенным дымом бесов. А за белый крест, который отпечатался на скале от твоего крестного знамения, они чуть тебя самого в идолы не определили, — с улыбкой рассказывал Иона. — Или ты, отец Василий, не изгонял беса с кольской пахты?
— Божьим попущением сотворил оное, — возразил тот и резко обернулся.
Ветер стал совсем ледяным, и повеяло смрадом.
— Кажется, это по наши души, — сказал Трифон, вставая.
Горный склон был усеян движущимися пятнами мертвенно-бледного света. Нижние медленно растекались широкой полосой вдоль гряды, а сверху появлялись новые, будто выходили из горного нутра. Отцы, встав вокруг затухающего на ветру огня, наблюдали за их неторопливым приближением.
Призраки имели человечье обличье. Лица у них были старые, изможденные, с печатью страдания или злобы. Их движение сопровождал звук, похожий на тихое перекатывание голых костей в поднятом из земли гробу или зубовный скрежет, помноженный на сотни челюстей. Они заходили с боков, окружали, напирали, замкнувшееся кольцо стало сжиматься.
Зазвучал громкий властный голос:
— Да воскреснет Бог и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут...
Молитва всколыхнула призрачный круг, но не остановила.
— То не бесы, отец Иона, — сказал поп Василий. — Мертвые это. Неупокойники лопские. Они чародейством своим, будто вервием, по смерти связаны. Духи нечистые подымают их из могил, чтобы властвовать над живыми.
Он шагнул вперед и обеими руками нарисовал в воздухе иерейский крест, будто благословил мертвое воинство.
