— Имею от Господа и Бога моего власть запрещать вам и разрешать от уз, коими вы связаны! Повелеваю вам, души неупокоенные, отойти от места сего в глубины мрака и там пребывать до суда грядущего. Да ничто и никто не воззовет и не подымет вас оттуда кроме трубы архангеловой. Заберите с собой всех, которые по здешним берегам восстают из могил, да не будет от вас более страхований и напастей ныне живущим!
Второй благословляющий крест довершил повеление.
Толпа призраков дрогнула. Колыхаясь, кольцо начало распадаться. Мертвенно светящиеся привидения отступали, поворачивались, уходили в гору и исчезали во тьме...
Харлампий греб из последних сил, перебарывая море и тем отупляя собственный страх. Но все же сильнее страха была мрачная радость, что он сумел бежать от своих сторожей, наказав их самих верной смертью на безлюдном острове. От этой радости рождалась уверенность, что он сможет избегнуть встречи и со скалой в чертовой морской пучине, и с губительной волной. Что лодку не вынесет на береговые пахты и не размелет в труху. И скоро он будет в Кольской губе, где не так страшны угрозы ледовитого океана.
Отчего-то стало светлее. Харлампий посмотрел в небо, но выплывшего месяца не нашел. Бледный свет густел вокруг карбаса, выплывал из-за бортов. Харлампий выпустил из рук весла. Крик застрял в горле. Он только открывал рот и шлепал губами в попытках вымучить из себя хоть какую молитву. Из моря в карбас, переваливая через борта, лез адский ужас призрачных очертаний и мертвенного сияния.
Их было много, заполнивших собой карбас. Но только двое приблизились к нему.
— Ты пойдешь с нами! — глухо произнесли они, не разжимая синих губ.
Харлампий со всхлипом упал за гребцовскую скамью, перевернулся на карачки. С громким воем вскочил, метнулся к борту и прыгнул в темную ледяную бездну...
Рассвет был тих, насколько может быть тихо на берегу никогда не смолкающего моря-океана. Восход подрумянил укрощенные волны и скалы на другой стороне пролива. А остров покрылся к утру белым инеем.
Поп Василий растолкал спутников, лишь недавно забывшихся сном после ночного бдения. Втроем, согревая дыханием заиндевевшие руки, стряхивая льдинки с волос и не веря глазам, смотрели на свой блудный карбас, прибившийся к берегу.
Вперегонки побежали к нему — от радости и чтобы согреться.
Карбас оказался пуст. Тюки с сушеной рыбой лежали на месте, стоял в подпорках котелок с остатками вчерашнего варева, а человека не было.
— Где же Харлампий? — не разумел Иона, оглядывая берег. Но и там ночного беглеца не нашлось. — Переплыл на матерую землю и пустил карбас в море, авось его пригонит к нам ветром?
Сам же не поверил в такую небывальщину. Трифон тоже покачал головой.
— А ведь ты, отец Василий, нынче ночью крепко озлил мурманскую нечисть.
Иона, перекрестясь, зашептал молитву об упокоении грешной Харлампиевой души. Поп же Василий запел хвалу Богу, спасающему своих людей.
10
Запертая дверь сотрясалась от ударов кулака.
— Открой, Афанасий!
Васюк недоумевал — заснул там Афоня, что ли? Или чем так занят, что родному брату, вернувшемуся из-за моря, не хочет отпереть?
— Полдня как Афанасий Иваныч заперемшись, — громким шепотом поведал слуга. — Не выходит, не зовет. К обеденной трапезе пожаловать не изволил.
Васюк безнадежно подергал дверь за рукоять.
— Ну не хочешь отворять, так слушай, Афанасий Иваныч, — с обидой в голосе крикнул он. — Соловецкий игумен Филипп благословил меня службу и мир оставить, обеты иноческие принять. А того, что ты мне наказывал, я не исполнил. Никого из отцов тех не привез. Не допустил мне Бог сотворить насилие над людьми, кои в святости подвизаются. Неприкаянный-то поп вовсе чудотворцем оказался...
За дверью раздался грохот. Васюк отшатнулся и посмотрел на бледнеющего слугу. Тот молча показал пальцем на щель для подглядываний. Младший Палицын не побрезговал. Однако тотчас распрямился, переменившись в лице.
— Ломай!
Немедленно званый со двора мужик ломом вынул дверь. Васюк в ужасе встал над телом Афанасия, разметавшимся на полу с удавкой вокруг шеи. Глаза были выпучены, рука мертвой хваткой держала золотую гривну на груди. Цепью этой гривны он и был задушен. Васюк коснулся лица покойника — холодного, затвердевшего. Рядом лежал опрокинутый стул.
Столпившиеся слуги боялись зайти в клеть.
— Свят, свят!..
— Осподи, что ж творится... За запором... убили... боярина-то...
— Сатанинско дело!..
Васюк и сам был готов поддаться страху, но удерживал себя.
— Попа зовите! — резко крикнул он челяди.
Потом прошелся по клети, поднял с пола икону в тяжелом окладе, упавшую с кивота ликом вниз. Не она ль грохнула? Васюк приложился к образу и поставил на место. В последний черед рассмотрел книгу, что лежала раскрытой на столе, где читал ее Афанасий. «Ключ Соломонов. Книга волшбы и тайного учения мудрейшего, все познавшего царя иудейского Соломона...»
Васюк в отвращении отдернул руку от книжицы. «Брат мой сроду книжным не был...»
