Евдошка, не став печалиться, кинулась на колени перед Ионой:
— Батюшка, благослови мне попадьей быть, как в лета войду!
— А жених-то есть? — оторопел тот.
— Есть, есть, он нынче книжную науку от нашего дьякона в разум берет. Тоже Ивашкой кличут.
Иона торжественно благословил дочерь.
Туман помалу расступался, стали проглядывать плоские угоры Терского берега. До Умбы-реки и поморского села на ней было верст десять.
Трое отцов в карбасе молча поминали каждый свое. Иона — оставленную по церковному правилу жену Марью. Василий — убиенную им Агафью, гроб ее и помощь от нее на морских путях. Трифон вспоминал свои давние молитвы о том, чтобы ему нести покаяние за рабу Божью Елену как за венчанную жену. О том, как был услышан и мука его с тех пор будто вдвое легче сделалась, будто и она, как жена мужу, стала помогать нести эту тяжесть... Еще Трифон думал о попе Василии — что за морской подвиг дано ему исцелять души и телеса, и не напрасно для самого Трифона было это путешествие вокруг Мурманского Носа. Василий теперь сравнялся в духовных дарах с Феодоритом, и Бог через него щедро подает благодать...
Евдошка, погрызя сушеную рыбину, мирно уснула меж ними.
* * *
На крепостной стене Вардехуса стояли двое. Они негромко разговаривали, наблюдая, как кипящее ледяной пеной море затягивает пелена мороси и тумана. Серая мгла шла от Варангер-фьорда, скрыв берег в той стороне.
— Русский поп жену привез, — пробормотал Хагстром, запахнув меховой плащ от сырого холода.
— Что? — удивился его собеседник.
— Ничего, Эрих. Ничего... Так что вы говорите?
— Я говорил, на Кегоре русские рыбаки похвалялись, будто какой-то чудодей очистил Святой мыс от древоточца и теперь они могут бесстрашно и без помех ходить из Гандвика в норвежские воды.
— Басни русских суеверов и религиозных безумцев, — усмехнулся Хагстром. Глядя на туман, он снова ушел в свои мысли. — Но зачем он три года... слышите, Эрих, три года, летом и зимой плавал в море с гробом убитой жены?..
— Я не вполне понимаю вас, герр Хагстром.
— ...Непостижимый фанатизм. Даже у папистов ничего такого и близко нет. И с этими русскими нам жить бок о бок?
Капитан королевского флота, раздраженный бессвязной речью помощника фогта, совершенно не знал, как ответить на его вопрос.
1
В горницу, лихо топоча, внесся Спирька. Отдышался стоймя, подхватил со стола кувшин, плеснул в кружку квасу и присосался. Осушив, пихнул в сторону холопа, прислуживавшего за трапезой, сам принялся разделывать ножом запеченый телячий окорок. Московский большой дворянин Аверкий Палицын отодвинул горшок недоеденной тресковой ухи, наваристой, но пахнущей резко, непривычно.
— Ну? Что говорят?
— За горододельцем послано. Лодья морская ввечеру будет. — Холоп быстро и нахально засунул в рот кус мяса. — Перегрузят походное снаряженье, с утрева можно плыть. У самого моря в монастыре засел царев посол Иван Григорьич Старый, что в Норвегу отправлен. Дожидается, пока ему посольскую деньгу со дворов соберут... — Спирька дожевал и кивнул на отверстую дверь. — К тебе, Аверкий Иваныч, колмогорский купчина просится. Поминков три бочки сгрузил с телеги. С палтасиной, говорит, с сельдью да с семужиной. В дорожку воеводе, мол, пускай отведает бачуринского посола.
Он навалил в блюдо горкой ломтей окорока, изукрасил сверху рыжей подливой и поставил перед хозяином. Доверху наполнил высокую кружку светлым вином.
— Спутал с кем, — отмахнулся Палицын. — Рано мне в воеводы. Отошли его прочь.
— Не, не спутал, — с довольной рожей молвил Спирька. — К воеводе Палицыну, говорит, для тайного разговору про государеву корысть. Купцом Бачуриным прозвался.
— Бачурин... Бачурин... — Аверкий нахмурился и перестал есть. — Ладно, позови. Сам во двор пойди. Чтоб не подслушивал под дверью, слышь?! — крикнул он вслед убегшему холопу...
Гость вошел, степенно держа себя перед служильцем царского двора. Снял богатую шапку, надломил поясницу в поклоне.
— Здрав буди, воевода. Двинской торговой человек Бачурин, — назвал он себя и, оглядясь, без приглашенья пристроил широкие телеса на лавку. — Со словом до тебя.
Сам без зазрения пустил очи разглядывать московского посланца, будто сваха — девку на выданье. И видно стало, как засомневался — не слишком ли молод для важных государевых дел? Аверкий в свой черед усмехнулся: купчина обрядился будто под венец — малиновые сапоги, поверх смарагдового зипуна — атласный в узорах опашень с бобровой оторочкой, шапка из парчи. Дворянину впору такие одежды.
— Воинским головой зови, не ошибешься, — поправил его.
