Точно обухом оглушенный, он пошел из клети. Спустился в нижний ярус. Ничего не видя перед собой, толкал какие-то двери, не понимал, куда идет. Наконец попал на крыльцовую сень, где его обдало сырым ветром и косой осенней хлывенью. Холодные капли дождя на лице были как жгучие слезы...
* * *
Последние часы тихим ходом, на одной паре весел, пробирались сквозь туман, дырявым одеялом завесивший Кандалажскую губу. Здесь на каждой версте встречались подводные скалы, отмели и каменистые луды, порой только вблизи различимые среди волн.
Гребцом трудился поп Василий. Трифон с Ионой сидели в самом носу карбаса, пристально всматриваясь в белесую муть.
— Будто голос какой, слышите? — встревожился Иона.
В тумане не понять было, откуда выплывают звуки. Опять им чудился тот же голос, что на Кильдине — ребячий, жалобный, отчаянный.
— Снова морок?
Трифон встал. За ним Иона. Голос казался то ближе, то совсем далеко. Иона уловил обрывок молитвы и расчувствовался:
— Ангел будто плачет.
Поп Василий вздел кверху весла, прислушался. За три года плаваний в туманах он навык не обманываться в сторонах света и морских звуках. Молча снова опустил весла и мощными гребками развернул карбас вбок. Вскоре за полупрозрачной марой обрисовался на воде земляной горб.
Карбас выплыл к луде и тихо ткнулся в нее носом. Круглыми испуганными глазами на Трифона с Ионой взирала девочка-подросток, упиравшаяся коленками в голый камень.
— Святые Зосима и Савватий, спасите мя!.. — со страхом взмолилась она и, закрыв глаза, повалилась оземь.
Вылизанная морем до блеска луда имела полдесятка саженей в поперечнике. Наверняка у нее даже имени не было. Отцы недоумевали, как могло занести сюда бедное дитя. Трифон спрыгнул на камень, легко поднял отроковицу и передал на борт Ионе. Более никого и ничего на островке не нашлось.
Девочку уложили в карбасе, постелив овчину. Она была горяча и запекшимися губами звала в забытьи соловецких преподобных Зосиму с Савватием. Иона наполнил водой кружку и влил немного ей в рот. Не приходя в чувство, девочка стала жадно глотать.
— Лихорадит ее. Застыла на камне-то, ослабела, — жалел отроковицу Иона.
Поп Василий подсел ближе, обеими руками взялся за голову девочки.
Она открыла глаза и остановила на нем ясный взор. Вдруг ухватила его за руку, прижала к губам, к щеке.
— Тепло как, отче Варлааме!
— Отец Василий я, деточка, — с лаской поправил он.
Отроковица удивилась.
— А мне же сказал кто-то сейчас, будто ты Варлаам из Керети.
Иона отдал ей кружку с водой и, пока девочка пила, озадаченно взирал на нее.
— Может, и впрямь, отче Василий, примешь постриг с именем Варлаама, — предположил Трифон.
— Кто ты, откуда? Как здесь очутилась? — стал выспрашивать Иона.
— Евдошка я, а мамка моя Марья Басенцова. В Умбе живем, в дедовом доме, а отец мой Богу за нас в чернецах молится. Я намедни порыбачить удой в лодке поплыла, да не заметила, как на лове задремала. Тут и погоду нагнало. Лодку-то взводнем в море потягнуло, заливать стало, а мне черпать нечем, плицы нету. Так и потонула посудина возле этой луды. Я на нее вскарабкалась и молиться стала. Два дни тут сидела. — Девочка посмотрела на Иону с Трифоном. — И вам благодарствую, батюшки, за спасенье. Как лодка ваша на меня из тумана выплыла, а на ней инока два стоят — помстилось мне, будто сами Зосима с Савватием на мои мольбы откликнулись.
С Ионой творилось странное — губы смеялись, а глаза плакали.
— Знаешь, кто перед тобой, Евдошка? Я ведь отец твой родной. Марья женой моей в миру была.
Отроковица удивленно отверзла рот.
— Батюшка! — бросилась в его объятья.
Иона утирал рукавом слезы. Глядя на них, и Трифон с Василием радовались. Оба знали, отчего так случилось, что первый священник Колы Иван Басенцов вскоре должен был покинуть кольский приход и уйти монашествовать. Девочка родилась слабой, вот-вот могла помереть, и решено было окрестить ее немедленно. Других православных женок или девиц в Коле тогда не имелось, и пришлось попадье стать крестной матерью своей же дочери. С собственным мужем ее связали узы духовного родства, в котором, как в тесном родстве по крови, невозможна плотская связь. Поп Иван оставил семью на попечение родни и ушел на Печенгу, к Трифону. Сказал ему: «Теперь, атаман, бери меня в свою дружину, как предлагал когда-то». А в Колу прислали иерействовать попа Василия.
— Батюшка! Ведь это Христос меня на эту луду посадил, чтобы нам с тобой увидаться! — Евдошка блаженно улыбалась и казалась совсем здоровой, щеки разрумянились. — Поплывем к нам в Умбу, я тебя в дом приведу, мамка-то обрадуется!
— Не могу, — мягко отказался Иона. — Монах я, видишь, ни к чему мне с женками видеться.
— Да мамка-то уже старая, за тридцать годов-то ей. Око твое не поблазнится, батюшка! — настойчиво упрашивала девочка.
Поп Василий снова положил ладонь ей на голову.
— Не заступай путей Господних, дитя.
Отроковица обернулась и, ласково погладив его руку, спросила:
— А твой-то путь тяжек был, отче?.. С женкой-то небось легче?
Не ответив, Василий сел за весла, оттолкнул карбас от луды.
