Задумался Ермолай, мороз пробежал по коже, а ведь правду мужик говорит, так и есть. Как только кто молодой помрёт в деревне, так на другой день ведьма бодрее бодрого по деревне бежит, да по сторонам зыркает. Так вон оно в чём дело-то. А дока дальше говорит:
– Только и её силы не вечны. Тело уже совсем дряхлое. Однако просто ждать, ничего не делая, долго придётся. Она лет двести ещё протянет.
– Нет! – отвечает Ермолай, – Нельзя ждать! Это ж сколько зла она ещё успеет сотворить за это время!
– Вот и хочу я тебя научить, как от старой избавиться. Слушай меня внимательно. Ведьма эта – двоедушник к тому же.
– Как это? – спрашивает Ермолай.
– Две сущности у неё. Одна Божья (ведь как ни крути, а и она Божья душа, Творцом созданная однажды), а другая нечистая, от дьявола, которому продалась она, чтобы творить мерзкие свои занятия. Когда спит ведьма, тогда-то злая душа её отделяется от тела, и летает по свету, творит гадости, а хорошая в теле покоится. В такой-то момент и можно ведьму погубить.
Только спит она не как мы с тобой, каждую ночь, а раз в месяц. Коль сумеешь терпения набраться и это время застать, тогда научу что сделать. Но дело это опасное, учти. Можешь и сам погибнуть.
– Может, ты мне поможешь?
– Я не могу. Если я в деревне вашей появлюсь, ведьма меня вмиг почует. И тогда можем мы с ней и не справиться. А коли дождаться той ночи, когда она уснёт, тогда можно дело сделать, ведьма в тот миг слабая будет. Всё равно, как обычный человек. А когда вернётся злая душа к телу, то увидит, что некуда ей вселяться. Только ведьма, зная про то, спит под охраной, чертей к телу своему приставляет. Но я дам тебе средство, как их отвлечь.
Долго беседовали мужик с Ермолаем, уж и ночь прошла, и за окном светать стало. А только чует Ермолай, что силы в нём не убавилось, будто спал крепко до утра.
– Что, дивишься? – смеётся дока, – Это чай у меня непростой. С молитвой да на особых травах сготовлен. Ну, а теперь бери этот мешок, там всё, что тебе нужно, и поезжай. До дома быстро доберёшься, дорога сама тебя вести будет.
Поблагодарил Ермолай мужика и поехал в обратный путь.
Как вернулся он домой, то с того же дня стал строгий пост держать, да сорок дней подряд причащался в соседнем селе, где храм был. Никому ничего он не рассказал, где был, и что делать собирается. А как прошло сорок дней, так начал Ермолай караулить ночь, когда ведьма уснёт.
Много ночей ходил он к дому старухи, и ждал. Но ведьма не спала. Творила она свои дела. Сколько нечисти перевидел Ермолай за те ночи, сколь и за всю жизнь человек не увидит. Но не чуяли они его, сила Божия его хранила. И всё больше росла в нём уверенность, что на правое дело он пошёл.
И вот, в одну из ночей, повезло наконец Ермолаю, увидел он в окно, как ведьма лавку застилает, платье снимает, осталась она в одной рубахе нательной, обвела избу взглядом, пробормотала что-то на четыре угла, да и легла. Заметались по избе чёрные рваные тени, то ведьмины слуги собрались, охранять её сон. Сердце в груди Ермолая стучало так, что того и гляди выскочит – время пришло.
Подождал он малость, убедился, что старуха уснула крепко, и принялся за дело. Первым делом молитву сотворил, потом всю избу ведьмину кругом обошёл, три круга солью четверговой обсыпал, в одном только месте чуточку не досыпал. После встал на крыльцо и позвал:
– Али кто ещё дома остался нынче? Все на шабаш полетели, да говорят тех, кто не явился плетьми сечь станут.
Сказал так, и сам за крыльцо спрятался.
Выскочили черти из дому. Заметались по двору. Они ведь, черти эти, глупые, хоть и злые. Времени вовсе не знают. Решили они, что Вальпургиева ночь настала, а коли так, значит там нужно быть, иначе плохо им придётся. Закружились тени по двору, а выйти не могут, наконец нашли, где пролезть – в том самом месте, что Ермолай оставил. А лишь только они вылетели, так подскочил Ермолай, и круг солью довершил. Поняли черти, что провели их, а обратно войти уже не могут. Взвыли, да что толку.
А Ермолай тем временем уж в избу проскочил. Дверь запер, да кресты начертил, и над окнами, и над дверью, и над устьем печным. Подошёл к старухе. Спит та, и не шелохнётся. Страшная, как чёрт, лохматая, космы седые с лавки свесились, рубаха белая в темноте светится, в приоткрытом рту зубы виднеются, острые, мелкие, как у зверя, а дыхания не слышно, как мёртвая. Наклонился Ермолай к старухе – а ну и впрямь померла? Нет, дышит.
Темно в избе. Только свет луны проникает сквозь расписанное морозными узорами окно. Страшно Ермолаю. Да что поделать? Надо людям помочь, со злом покончить. Достал Ермолай из мешочка землю особую, со святой земли, с самого Ерусалиму привезённую, на грудь ведьмину щедро крестом сыпанул. Открыла та глаза, зашипела, как кошка, хотела вскочить, а крест не пускает.
– Ох, давит на грудь, ой, тяжко мне, – заверещала старуха.
