А Ермолай воды крещенской достал, всё кругом окропил, и на ведьму тоже оставил. Та пуще прежнего закричала страшным голосом, принялась заклинания читать, чертей на помощь призывать да нечисть разную. А вкруг двора три круга соли четверговой, не пускают! Вьются черти, кружит нечисть, воет, а пройти не могут. Ермолай же свечи достал, в четырёх углах поставил, ведьма рычит, мечется, а встать не может. Взял Ермолай две монетки серебряные, на глаза ведьме положил. После достал Псалтирь да молитвенник и начал читать.
Ведьма рычит, воет:
– Что удумал?! Отпевать меня заживо?! Да я тебя, гадёныш!
А Ермолай читает, не глядит на ведьму, держит ту земля Ерусалимская. Стала тут изба трещать, того гляди рухнет, стоны послышались, крики. А Ермолай читает, не глядит. Страх кругом творится, тени мечутся по стенам, ползает кто-то вокруг него, извивается…
Светлеть стало за окном. Ведьма всё тише и тише уже кричала. И, наконец, как только первые лучи солнца проникли в окно, стихла ведьма. Лицо её, искажённое яростью, было ужасно. Но старуха всё ещё дышала. Достал Ермолай из мешка четыре больших гвоздя, и вбил их по четырём углам избы. И лишь только был вбит последний гвоздь – перестала ведьма дышать. Тут зашуршало по стенам, потемнело. И из угла возник кто-то большой и чёрный. Ермолай забился в угол, и отчаянно стал молиться. А Чёрный встал посреди избы, крикнул что-то, не разобрать. И выползла из другого угла рваное да тёмное. То душа ведьмина вторая была. Загоготал Чёрный, схватил душу и унёсся прочь. А Ермолай вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью и заплакал – слава Богу, всё кончено теперь. Стал Ермолай в ту ночь совсем белым, как лунь. Перекрестился он, да домой пошёл.
А спустя несколько часов весть по деревне пронеслась:
– Ведьма померла!
– А ты знаешь, Петя, как во аде-то страшно? – спросил меня дед Коля, когда мы присели с ним на перекур.
Я приехал из города в деревню на выходные к родителям, а сосед дед Коля попросил наколоть ему дров, сказал, мол, я тебе заплачу.
– Да какие ещё деньги! – ответил я деду, – Ничего не надо, ведь мы свои люди.
Тогда дед пообещал сварить картошечки со своего огороду, достать из подпола баночку огурцов и добавить к этому бутылочку беленькой.
– И не отказывайся, надо же мне тебя как-то отблагодарить!
Я не отказался.
И вот с утра пришёл я к деду со своим топором, и принялся за работу. Чурбаны, сваленные в кучу, лежали у двора, и я со свежими силами, по утренней росе, взялся за дело. На стук в окно выглянул дед Коля, и через минуту уже вышел ко мне, поздоровался, и присел на лавку, чтобы развлекать меня разговорами. Рассказчик, надо сказать, дед Коля был знатный. С детства мы с пацанами заслушивались его байками, покруче Мюнхгаузена заворачивал дед сюжеты, так, что и не разберёшь, где тут правда, а где ложь.
– А ты знаешь, Петя, как во аде-то страшно? – спросил дед Коля.
– А ты там был что ли, дед? – усмехнулся я.
– А то как же, приходилось, – сощурился дед, подкуривая «Беломорину».
Я удивлённо глянул на него, но дед даже не моргнул, и не думая признаваться в обмане.
– Чаво глядишь? Думаешь, дед шутки шутит? А-а нет, я тебе сейчас расскажу, как я в аде-то был.
Предвкушая очередную дедовскую байку, я уселся прямо на траву, и, вдыхая запах свежих опилок и сочной зелени, приготовился слушать.
– Дело было так, – откашлявшись начал дед, – В тот день мы с Михалычем на рыбалку пошли с ночевой.
– Ну понятно тогда, – засмеялся я, – Вы на рыбалку-то, небось, не с пустыми руками отправились, вот вам и начали черти мерещиться!
– А ты не перебивай, – рассердился дед, – А коль не веришь, так и не буду рассказывать!
– Ладно-ладно, дед, не обижайся, что там приключилось-то?
– Пошли мы с Михалычем, значит, на рыбалку с ночевой. На вечерний клёв. Ну сидим, ждём. Клюёт помаленьку. Наловили уж кой-чего. Решили, как это водится, уху сварить, а после уж для дома рыбу удить. Развели костерок, я с котелком за водой сходил к роднику, что там рядом, под горой. Михалыч тем временем рыбу начистил. Сварили уху. Сидим, едим. Аромат такой над рекой плывёт, м-м-м, язык проглотишь!
Поели, котелок помыли, решили чайку на травах скипятить. Я Михалычу и говорю, мол, теперь твоя очередь идти к роднику. А он начал, то да сё, поясница у его болит, глаза в потёмках не глядят, тьфу ты!
– А и чёрт с тобой, – отвечаю, – Сам схожу, старый ты хрен. А ты пока вон, за костром следи.
Ну и пошёл. До родника-то я добрался быстро, да и чего там идти, вон он, от берега метров сто. Набрал воды, тронулся обратно. Костерок наш сквозь кусты вижу. И вдруг пропало всё разом!
Дед прихлопнул ладонью по коленке.
– Как это – пропало? – не понял я.
– А вот так, нет ничего кругом и всё. Туман один. Откедова он только взялся, только что ничего ить не было. Ясная ночь была, звёздная. Заволокло повсюду, будто в молоке я стою. Я аж растерялся. Куда идти, что делать? Ну ни зги не видать.
А в тумане том слышно – ходит кто-то. Я и крикнул:
– Михалыч, ты что ли?
