Она уж и приданое готовить бросила, плюнула, осердилась вовсе, в дальний сундук затолкала рушники белоснежные, красными узорами вышитые, передники нарядные, ленты алые, одеяло из лоскутов шитое, да наволочки кружевные. Всё она своими руками сделала, долгими зимними вечерами сумерничала, о суженом мечтая. Да только вот на посиделках позубоскалят с ней парни, а провожать никто не идёт. Девки с вечорок все парочками идут по домам, всех до калитки хлопцы провожают, а она снова одна бежит, скорее уйти с глаз людских торопится, а не то засмеют её. Скажут, никуда негодная Василинка эта, никто с ней гулять не желает. Бежит она вдоль хат, да слёзы украдкой вытирает. И что с ней не так?
Этой весной исполнилось Василинке восемнадцать лет, по деревенским меркам уж перестарок, того и гляди в старые девы запишут. А ей так замуж хочется! Она уж и наряжается, и глядит ласково, и смеётся громче других, да и за словом-то в карман не лезет, уж до чего шутница девка! А всё одно – опять одна домой бежит задворками… Уже и маменька с тятей стали спрашивать, нет ли у ей кого на примете, не хочет ли кто посвататься? А Василинка только заплачет, да убежит во двор, схватит метлу, и давай со всех сил двор мести, до блеска землю отполирует, горе своё вымещая.
И вот раз пришла эдак-то Василинка на вечорки снова. Села у окна, шитьё достала. А тут и Пахом в хату входит. Давно уж он Василинке нравился, да что толку, шутки только шутит с нею, а провожать не идёт. А сегодня и вовсе, словно ей в пику, уселся на лавку рядом с Маришкой, и давай зубоскалить. Терпела-терпела Василинка, аж дышать тяжело сделалось, слёзы на глазах выступили, видит, а Пахом Маришку-то за ручку взял да что-то толкует ей. Не выдержала тут Василинка, вскочила с лавки, шитьё своё на пол бросила, ножкой топнула. Обомлели все вокруг – и девчата, и хлопцы. Что это с нашей весёлой Василинкой? А она хлопнула дверью, да за порог, и вон из избы, только её и видели. Бежит по улице плачет.
– Да за что мне всё это? Чем я плоха? И лицом пригожа, и хозяйствена, почему никто на меня не глядит? Неужто судьба моя такая – вековухой вековать?
И такая ли злоба да обида Василинку взяла, что кинулась она к озеру, что за селом было, решила топиться. Прибежала на берег и обомлела: красота-то какая кругом! Куда ни глянь травы пахучие в пояс клонятся, за лугом лес высокий да тёмный шелестит, впереди водная озёрная гладь в лунном сиянии светится, дрожит вся, переливается, на воде цветы чудные качаются тихонько – кувшинки белоснежные. А над всей этой красотой чёрным бархатом небо раскинулось, и светятся на нём звёзды яркие, большие, мерцают загадочно.
Остановилась Василинка, одумалась.
– Что ж это я, ведь
И в страхе, побежала Василинка прочь с берега, пока не приблазнилось чего. Добежала до крайней хаты и встала. Дальше уж село начинается. Неохота домой идти. Погано на душе, кошки скребут.
И осенило вдруг её:
– А что, ежели к бабке Микулихе пойти? Чем не мысль? Мне терять нечего. А глядишь и поможет она.
И направилась Василинка на другой конец села, где жила бабка.
***
В селе Микулиха за ведьмачку слыла, в травах разбиралась, в хворях всяческих, могла и помочь и навредить, это кому что требовалось, значится. Василинка у неё ни разу не была, только на улице иногда сталкивалась. Побаивалась она бабки, да и как не побаиваться, когда такое про неё говорят. Мол, может она свиньёй оборачиваться, может вороной, а может и травой. Что сила-то её перешла ей от матери, а той от её матери, несколько поколений дар имели, вот какой он теперь, небось, сильный стал. Могла Микулиха и грозу наслать с градом, и вихри, могла наоборот метель унять, успокоить.
Вон, в том году, пошли двое мужиков с их села в соседнее, в гости, а к вечеру снежная буря разыгралась. А они прийти обещались. Жёны их ждут-пождут – нету мужей. Побежали они к бабке Микулихе, мол, спасай, сердцем чуем, что в поле они, заплутали в такую метель. С собой гостинцы принесли – курицу-хохлатку да сала кусок. Микулиха собралась и на улицу пошла. Вышла за околицу, встала, руки к небу задрала и закричала что-то, забормотала, после ногами затопала, закачалась вся, задрожала, что осина на ветру, и села в снег. В ту же минуту метель стихла, будто и не было её. Бабы-то от страху чуть не сбегли. Такая ли тишина наступила. Ночь морозная да звёздная. И видят бабы – вдалеке мужья их идут. Завидели те жинок своих, радуются, плачут, бегом побежали навстречу:
– Мы уж и не чаяли живыми выйти, засыпать уж начали в той метели! А тут, ровно толкнул кто под бок.
– Пойду и я попрошу о помощи бабку Микулиху, авось не откажет она, и поможет моей беде, – так думала Василинка, идя по ночному селу, где все уж давно спали, и только молодёжь гуляла где-то через две улицы, играла гармонь и слышался заливистый смех.
Вот и изба Микулихина. Страшно сделалось Василинке, задор весь вмиг улетучился, как увидела она двор широкий за калиткой, да свет, что в оконце теплился. Знать не спит бабка.
