Ближе к ночи, смыв с лица румяна и убрав волосы под муслиновый чепец, Анжелика теряет изрядную долю уверенности. Сегодняшнее чаепитие с соседками было сродни маскараду: слова, произносимые из-под маски, всегда смелее слов, произносимых с открытым лицом, но не обязательно честнее. Она томится без сна в постели, одинокая и потерянная. Когда мистер Хэнкок наконец появляется, уже далеко за полночь, и комната погружена в темноту, но он хорошо в ней ориентируется. Анжелика прислушивается к тихим шагам и шорохам: вот он нацепляет парик на подставку; вот снимает камзол, а теперь бриджи. На сей раз, когда муж подходит к кровати, она не притворяется спящей, но в порыве решимости садится и пристально вглядывается в черный силуэт.
– Вы не спите, – говорит мистер Хэнкок.
– Да.
Он кивает, но больше не издает ни звука. По смутно очерченному профилю мистера Хэнкока видно, что уголки губ у него вяло опущены, а щеки безжизненно обвисли, придавая лицу зловещее сходство с посмертной маской. Отчего же, отчего он стал таким худым и мрачным? Он подносит руки к горлу, и по шевелению пальцев Анжелика понимает, что он откалывает жабо. Она молча ждет, терзаясь нестерпимой мукой от сознания, что он разительно изменился, что вся его любовь к ней бесследно улетучилась. А когда мистер Хэнкок надевает ночной колпак, она собирается с духом и говорит:
– Сэр.
– Мм?
– Могло ли все у нас быть иначе? – Она не хотела задавать этот вопрос и не хочет услышать ответ на него: правда
Мистер Хэнкок слегка отшатывается – то ли в замешательстве, то ли в изумлении.
– Ну да. Разумеется. Все было бы по-другому.
Затем он укладывается рядом с ней, и больше никто из них не произносит ни слова.
На исходе ночи, перед самым рассветом, мистер Хэнкок просыпается и слабо шевелится под одеялом. Медленное дыхание Анжелики в тишине подобно шороху волн, лениво набегающих на берег. «Бедное дитя», – думает он, но при этом не может прогнать мысли о русалке, о ее огромной чувственной тоске, перекатывающейся в чане. И хотя воспоминание о слезах жены по-прежнему причиняет острую душевную боль, он ничего не может с собой поделать – и встает с постели.
«Почему я это делаю? – спрашивает себя мистер Хэнкок, бесшумно спускаясь по широкой лестнице, где воздух дрожит и трепещет, полный своих собственных тайн. – Почему не останусь с ней?»
Да потому, что влечение, им владеющее, непреодолимо. Такие чувства испытывает человек, стоящий на самом верху громадной башни: он страшится разверстой под ним бездны, но все же должен заглянуть в нее, должен шагнуть к парапету.
Мистер Хэнкок пересекает гостиную и выходит на крыльцо через стеклянную дверь. Сад шелестит листвой; темный треугольник лужайки тянется вниз по склону к летнему домику, тускло белеющему в темноте, и мистер Хэнкок широким шагом направляется к нему.
С минуту он стоит между колоннами и напряженно вслушивается в тишину. Убедившись, что вокруг все тихо, он отпирает маленькую дощатую дверь, открывающую путь в подземелье, но, когда та со скрипом отворяется, до него доносится звук, заставляющий вздрогнуть и похолодеть от страха.
Дверь хлопнула. Где-то в доме.
Мистер Хэнкок отступает в тень, но хорошо видит оттуда, как одно окно освещается изнутри. Желтое пятно света проплывает за несколькими окнами второго этажа, а потом исчезает.
«Жена», – думает он. Вероятно, проголодалась и спускается в кухню за яблоком или ломтиком сыра. «Она не выйдет наружу». Он пригибается и застывает на месте, подобный могильному камню. Он слышит собственное шумное дыхание и звон, гудение металлического чана под землей. «Не выходи из дома, – мысленно приказывает он Анжелике. – Не выходи. Не выходи».
В воздухе ни дуновения, и тишина окрест такая, что стук передней двери, а потом хруст гравия под ногами слышны совершенно отчетливо, будто с расстояния десятка шагов.
Но мгновение спустя до него долетает голос Анжелики:
– Мистер Хэнкок? – а затем и сама она появляется из-за угла, облитая дрожащим светом. Она держит фонарь у самой груди, прикрывая ладонью неверный язычок пламени. – Сэр?
Кровь бешено стучит у него в висках. Сердце сжимает жестким спазмом, и судорожное трепыхание в груди кажется оглушительно громким. Мистер Хэнкок задерживает дыхание и пятится, но под ногой у него что-то хрустит – сухой лист или птичья косточка.
Анжелика на миг замирает на месте, а потом стремительно бросается вперед. Шаль, ночная рубашка, волосы развеваются позади нее, похожие на бледный след, оставляемый в воздухе ее движениями. Она бежит под уклон по лужайке, но пока еще находится недостаточно близко, чтобы увидеть мистера Хэнкока в укрытии.
