До заставы Нью-Кросс остается полмили, и движение на дороге уже довольно оживленное. Из беленой постовой будки выскакивает мальчишка, чтобы поднять шлагбаум. К заставе быстро приближается дуврский дилижанс, а позади ползет подвода, нагруженная тюками и ящиками, на которых восседают бледнолицые приезжие: хилый старик в балахоне из мучного мешка, жующий беззубым ртом; мать, под шалью прижимающая к груди младенца; и две хорошенькие деревенские девушки, сейчас развязывающие свои узелки и достающие из них монеты для оплаты проезда по последнему участку пути. Они взволнованно озираются по сторонам – «Никак мы уже в Лондоне?», – щиплют себе щеки, чтобы порозовели, и поправляют косынки. «Знатным дамам не надобны служанки, выглядящие болезненно, неказисто», – наставительно говорит одна другой, когда подвода тяжело трогается с места.
К западу простираются бурые сжатые нивы. Садовые деревья стоят раскидисто, уже не отягощенные плодами. Даже в ежевичных живых изгородях все ягоды осыпались, и спутанные колючие ветви, на которых они висели гроздьями, никнут к серой воде придорожных канав. Далеко к югу корабельных мачт на реке становится меньше, и они стоят небольшими скоплениями, со свернутыми парусами.
Мистеру Хэнкоку, широко шагающему по дороге, вдруг приходит в голову новая мысль. Черт с ними, со всеми прочими обстоятельствами. Но ведь вчера вечером очаровательная молодая женщина – невероятно очаровательная, просто само очарование – гладила его руку и смотрела ему в глаза. Она целовала его в губы, эта полногрудая красавица. Сейчас он мог бы нежиться в ее объятиях: простыни сбиты и скомканы, ее мягкая рука перекинута через его грудь. Она могла бы склониться над ним, рассыпая свои длинные волосы завесой вокруг них, и солнце загорелось бы в золотистых прядях. На самом деле у него была возможность лежать, тесно соприкасаясь кожей, переплетясь руками и ногами с живым, теплым телом, принимать чьи-то ласки, занимать чьи-то мысли. Вот от чего он отказался вчера. Не от шлюхи, не от вознаграждения, но от блаженных минут телесной близости с женщиной.
– Ч-черт! – выпаливает мистер Хэнкок, в сердцах пиная подвернувшийся под ногу камень и ввергая в смятение двух старых дев – сестер, похоже, – которые только что неспешно подошли к дороге от своего коттеджа посреди свекольного поля. – Прошу прощения, дамы, – извиняется он. – Я ужасно боюсь муравьев. Панический и совершенно необъяснимый страх.
В таком вот душном состоянии замешательства и гнева мистер Хэнкок быстро идет по усыпанной листвой Кентской дороге, где деловые люди вроде него спускаются с крылец своих красивых кирпичных домов к своим красивым экипажам. Коммерсант этой новой породы предпочитает жить за городом, чем тесниться с семьей в квартире над своей конторой. Его дети обучаются живописи и получают образование в частных школах, но ни один такой человек – даже после того, как наберется наглости добавлять к своему имени приставку «эскв.», – не одобрит безобразно разнузданного поведения, свидетелем которого стал вчера мистер Хэнкок.
«Увы, – думает он, – у нас с ними совсем разные понятия о нравственности. И кто прав – неизвестно». Он сожалеет о своей незыблемой провинциальной благопорядочности, ему досадно, что при воспоминании о вчерашних приапических моряках в душе у него поднимается волна ужаса и отвращения: ведь те люди, несомненно, гораздо счастливее, чем он.
К тому же (размышляет мистер Хэнкок, приближаясь к городской окраине, где поля сменяются узкими улочками с сумрачными дворами и застройка постепенно становится выше и теснее, а затем переходя через Лондонский мост на ноющих от усталости ногах и оказываясь среди торговой суеты Ломбард-стрит) – к тому же какими бы моральными принципами он ни руководствовался, его обхождение с Анжеликой Нил – грубый отказ от ее великодушного предложения на приеме, устроенном в его честь, – в любом случае заслуживает порицания. «Я должен добиться встречи с ней и извиниться за свое поведение, – говорит себе мистер Хэнкок. – Возможно, она поймет и простит мое замешательство». Да, так и следует поступить. Он старается не думать о том, что
Однако именно к этой мысли мистер Хэнкок возвращается снова и снова, пока – по заведенному еще двадцать лет назад обычаю – совершает утренний обход кофейных домов, мысленно отмечая каждую просмотренную газету и каждого знакомого, с которым перемолвился словечком. Покончив с этим рутинным делом, он направляется по узкой улочке за парком Грейз-Инн-Филдз в контору, где торговое предприятие мистера Хэнкока и его партнера мистера Гривза усердно обслуживают шесть клерков под строгим надзором горбатого Скримшоу.
