– Где мой гребень? – требует Анжелика, перегибаясь через край громадной раковины. – Где мое зерцало? – Но она уже промерзла до костей. – Ох, не могу больше! Ну не героиня ли я, а?
Она протягивает руки к своим служанкам, но обе тотчас отскакивают.
– Мой шелк! – вскрикивает Полли, опасливо подбирая свое великолепное одеяние. – На нем грязные пятна останутся – нипочем не выведешь!
– А тогда неприятностей не оберешься, – говорит Элинора. – Вы же сами знаете.
– Да знаю, знаю. Вы зарабатываете больше трех сотен в год, но не имеете собственных нарядов, – стонет Анжелика. – Прискорбно, когда состоятельная женщина не может испортить платье-другое. – Повернувшись к мужчинам, она кричит: – Ну, кто из вас не побоится подать руку сирене?
Кто же еще, если не Рокингем, который оказывается возле нее, едва она успевает договорить, с большим полотняным полотенцем и с высоко вздернутой бровью. Он хватает Анжелику за запястье и даже глазом не моргает, когда она кладет мокрые ладони ему на грудь, выбираясь на сушу.
– Уф-ф! – шумно выдыхает Анжелика, вся покрываясь гусиной кожей.
Рокингем держит перед ней развернутое полотенце так, чтобы заслонить от взоров честной компании, однако сам он прекрасно все видит. Прозрачная мокрая сорочка плотно облепляет ее тело, лишь между грудями и во впадине под ребрами остаются воздушные пузыри. Рокингем быстро окидывает Анжелику глазами, и она не испытывает ни стыда, ни разочарования, только головокружительный восторг от сознания, что это самая безумная выходка из всех, какие она когда-либо совершала. Она невольно расплывается в улыбке и чувствует, как у нее пылают уши. Он тоже широко улыбается помимо своего желания, хотя и опускает голову, чтобы скрыть улыбку, и несколько мгновений они стоят неподвижно, почти физически ощущая, как между ними протягиваются нити желания, радости и веселья. Потом Рокингем накидывает на нее полотенце и энергично проводит ладонями по плечам и спине, вытирая влагу грубой тканью.
– Пойдемте скорее, – говорит он. – Я раздобуду для вас чашку глинтвейна, чтобы согреться. Но теперь вам нечего надеть.
– Решительно нечего, – подтверждает Анжелика.
В настоящее время в доме миссис Чаппел проживают десять молодых женщин, в чьем распоряжении находится огромная гардеробная комната, до отказа заполненная всевозможными нарядами, дабы каждая из них могла переодеваться по три раза на дню, если не чаще. То есть Анжелика попросту врет.
– Ничего не попишешь. Придется уложить вас в постель.
– Какая жалость, – шепчет она. – Я так приятно проводила время.
Камвольные занавеси вокруг кровати мистера Хэнкока плотно задернуты, и если заря уже брезжит (а громкий птичий щебет наводит на такое предположение), то ни единый лучик света сквозь них не проникает. Мистер Хэнкок лежит в верхней рубашке – бриджи и манжеты валяются на полу – и держит глаза крепко закрытыми. Наверное, он не прочь откинуть одеяла и порасхаживать по комнате или зажечь свечу и почитать книгу. Он мог бы спуститься в кабинет или выйти прогуляться по пустынным улицам. Мог бы, но не осмеливается: в столь ранний час еще положено спать, и он покорно смиряется с такой необходимостью.
Но запретить себе думать он не может.
«Я совершил чудовищную ошибку. Чтобы отдать самое ценное, что у меня есть, в гнусное логово разврата! Связать свое имя с такой варварской дикостью!»
Он стонет в голос. Глаза его по-прежнему закрыты, и по краям темноты под веками клубятся разноцветные облака.
«Но что мне делать? Если я хочу, чтобы моя русалка снискала успех, мне нужно научиться вести себя должным образом в таком вот окружении».
– Мне необходимо возместить огромные потери, – горестно сообщает мистер Хэнкок своей камвольной конуре и неподвижно лежит, повторяя про себя эти ужасные слова, пока с одной стороны от него не начинают звонить колокола церкви Святого Николая, а с другой – колокола церкви Святого Павла, возвещающие, что пора вставать.
«А почему, собственно говоря, моя русалка непременно должна снискать успех? Разве нельзя просто выбросить ее, как трухлявое полено, и навсегда забыть об этом прискорбном эпизоде?»
Проходя мимо двери Сьюки, мистер Хэнкок коротко в нее стучит.
– Подъем! Подъем! – кричит он, нимало не беспокоясь, впрочем, встанет девочка или нет.
