«Да из-за денег, конечно, – почему еще? Потому что моя сестра меня презирает, а моя племянница зависит от меня. Больше ничего примечательного в моей жизни нет, и раз уж на меня свалилась эта диковинная тварь, я должен извлечь из нее всю возможную выгоду». На самом деле какую-то выгоду он уже сумел извлечь: ведь вчера вечером одна из искуснейших жриц любви в Англии, одна из прелестнейших женщин на свете, изъявила готовность лечь с ним в постель. Разве человеку вроде него – простому торговцу, уроженцу Дептфорда – мог еще когда-нибудь представиться подобный случай? А он в ужасе шарахнулся от нее как последний дурак! «Я отверг ее, жестоко унизил. Но ведь это плохо говорит скорее обо мне, нежели о ней, верно? Не в том ли беда, что мне недостает искушенности, неизменно сопутствующей другому мужскому качеству?»
Мистер Хэнкок спускается вниз по лестнице. Бригитта уже на ногах, понимает он, когда мимо него пролетает порыв холодного сквозняка: негодница, по обыкновению, не заперла заднюю дверь, отправившись за водой к колонке. Он не раз выговаривал ей за это, но все без толку. «Лишняя возня», – отвечает она, глядя в пол, и мистер Хэнкок думает: «Хозяйка дома живо научила бы девчонку послушанию». Ставни в прихожей Бригитта еще не отворила, и первый утренний свет едва пробивается сквозь щели в них. Мистеру Хэнкоку приходится поднести связку ключей к самому носу, чтобы хотя бы просто разглядеть, и пока он, напрягая зрение, перебирает ключи в поисках нужного, от плинтуса отделяется сгусток темноты и обворачивается вокруг его щиколоток, бархатно-мягкий и настойчивый.
– Черт! – вскрикивает мистер Хэнкок, резво переступая ногами, точно толстая старая девочка, прыгающая через скакалку. Он отмыкает и распахивает переднюю дверь, впуская поток света и выпуская кошку.
– Ты что удумала, а? – сердится мистер Хэнкок, но выходит за ней на улицу и со скрежетом запирает замок.
За ночь густые испарения Дептфорда начали оседать, словно грязная взвесь в луже, но рассветные лучи снова их взбаламутили, и мистер Хэнкок грузно шагает сквозь волны знакомых запахов: пекущегося хлеба и гниющего ила, застарелой крови и свежих опилок. Кошка легко трусит за ним по пятам.
«Что же это за мир такой, – мысленно кипятится он, – в котором шлюха снисходит до честного человека?»
Подобные отклонения от естественного порядка вещей – запряженный в плуг человек, преследуемая зайцем лиса – предрекают конец смертного мира. И на могильных камнях тоже он не однажды видел зловещий знак: изображение перевернутого сердца.
Сегодня он не побеспокоит перевозчика и не станет втискиваться в дилижанс, чтобы дотрястись до центра города. Нет у него желания и идти по дороге вдоль вонючей реки, где каждый плотник на каждой верфи и каждый лодочник на каждом шагу знает его имя и род занятий. Мистер Хэнкок выбирает длинный путь – через широкие поля, в обход грязного людного Саутворка – и таким образом спустя время оказывается на Батт-лейн, где мальчишки из пекарни вприпрыжку носятся по мостовой, в выпущенных рубашках с развевающимися подолами. Перед одной из обшитых гонтом хибар высится груда сморщенных, побуревших апельсинов – самых дрянных апельсинов во всем христианском мире, у которых под кожурой наверняка ни капли сока, одни сухие волокна. Для продажи они никак не годятся, – впрочем, никто продавать их и не собирается. Порченые апельсины просто своего рода приманка: над ними раскачивается вывеска «Веселый моряк», а в самой хибаре, возможно, какая-нибудь измочаленная шлюха, последней закончившая ночную работу, простирывает свое белье, прежде чем рухнуть в постель, наконец-то одной. У мистера Хэнкока дергаются губы: ему так и хочется плюнуть на порог притона.
На участке по соседству работают корабельные плотники: с дружной песней тянут балки на верх недостроенного дома.
«Да, весь мир действительно перевернулся, – думает мистер Хэнкок, – начиная с моего родного города». Ибо здесь кораблестроители трудятся на суше, и для них не существует иерархии по общественному положению, только иерархия по мастерству, и не существует никаких иных сословий, помимо сложившихся внутри артели. Здесь простые рабочие владеют превосходным фарфором и богатыми библиотеками; здесь корабельные мачты возвышаются над церковными шпилями; здесь жены два года из каждых трех живут без мужей, ходящих в дальние плавания. И вот он сам, жалкий Джона Хэнкок: муж без жены, отец без сына, глава дома, которым заправляют девчонки-служанки; человек, многолетним честным трудом не заработавший и малой доли тех денег, которые может принести уродливый гоблин.
