– Я тоже помню. – Она крепче сжимает свои пальцы, переплетенные с пальцами Рокингема. – А потому не следует ли и мне поставить кое-какие условия касательно твоего поведения?
Он тихо смеется:
– Ах ты шутница! – Потом снова серьезнеет, притягивает ее к себе и шепчет: – Не забывай меня.
– Никогда!
Последнее прощальное объятие и несколько слезинок, пророненных обеими сторонами, а засим Рокингем отбывает, оставляя Анжелику одну в загроможденной вещами гостиной. С минуту она потерянно стоит, сцепляя и расцепляя руки: она уже и забыла, каково это – быть предоставленной самой себе. Грядущие часы, дни и недели кажутся бесконечно долгими. Чем же, чем их заполнить? Анжелика почти не следит за временем, когда не находится рядом с Джорджем, или не ждет встречи с ним, или не успокаивается после его ухода. Теперь она принимается расхаживать взад-вперед по комнате (застарелая нервная привычка), а немного погодя подбрасывает в камин угля, кусок за куском, садится на корточки и наблюдает, как на них постепенно разгораются алые огненные прожилки. Небо за окнами густое, зеленовато-черное – и с каждой секундой словно бы опускается все ниже и ниже над городом, точно некая тяжелая крышка. Скоро непогода полностью поглотит весь зримый мир, и Анжелика испытывает несказанное облегчение, когда миссис Фрост, бегавшая по каким-то таинственным хозяйственным делам, возвращается домой, с раскрасневшимся от мороза лицом и спутанными ветром волосами под широким капюшоном.
– Он уехал, – трагически говорит Анжелика и пошатывается, будто в предобморочном состоянии.
– И слава богу, – откликается миссис Фрост, проворно подхватывая ее под локоть. – Когда мы узнаем, что да как?
– Я просто не вынесу! Без него, целую вечность! Что, что мне делать? Сердце мое рвется на части!
– Он сообщит нам письмом о своих новых денежных договоренностях? – гнет свою линию миссис Фрост, подступая к камину и протягивая к огню озябшие руки. – Ох ты ж… – вздыхает она, сжимая и разжимая пальцы в волнах тепла, от него плывущих. – Вся кровь в руках застыла, больно-то как.
– Вот же корыстная ты душа! Джорджи пускается в долгое путешествие, ради нас, чтобы уладить все к полному нашему благополучию, а от тебя лишь одно слышно: «Когда мы узнаем да когда мы узнаем?» У меня просто нет слов, Элиза! Он покинул мой дом всего пятнадцать минут назад. Где твоя благодарность за то, что он вообще уехал?
– От моей благодарности денег у нас не прибавится.
– Так я ведь и не утверждаю обратное. Джордж оставил нам двадцать фунтов – там, под фруктовой вазой.
– Ну и что нам толку с них? – Элиза тем не менее хватает банкноту и прячет за корсаж. – Еще неизвестно, когда он вернется.
– Всего через месяц, – твердо говорит Анжелика, но внутренне содрогается от страха. – Если мы будем тихо-смирно сидеть дома и тратиться разумно, двадцати фунтов нам хватит на время и в два раза большее. Мария у нас получает меньше десяти фунтов в год.
– Хотелось бы посмотреть, как ты проживешь на такие деньги.
– Мне ничего не надо, покуда у меня есть он. Давай покажем Джорджу, как мы преданно его ждем. Купи мне каких-нибудь журналов и книг, Элиза. Мы скроим новое платье, если ты мне поможешь, и нам не придется платить портнихе.
Небо в рваных тучах. Теперь хлопьями валит снег, шуршит по оконному стеклу. Сегодня дом не покинуть даже при желании.
– Ужасная зима, – говорит миссис Фрост и плотно задергивает портьеры.
Полли сидит в мансардной комнатушке, которую делит с Элинорой и которая в любом другом доме служила бы комнатой для прислуги. Здесь две опрятные узкие кровати, и из-под своей она вытащила сундучок, где хранит свое скудное имущество. В сундучке нет ни единой монетки, ни единого драгоценного камушка (миссис Чаппел мигом прознала бы, появись в нем что-нибудь подобное), но содержится множество предметов необъяснимой ценности. Две книжки с романами и три туго скатанные широкие ленты, хорошо пригодные для обмена или подкупа в женском мире «Королевской обители». Ее собственная коробка булавок и собственные ножницы в шагреневом футляре, ее очки и карандаш. А еще пара засаленных лайковых перчаток, свернутых в комок, – каждый раз, открывая сундучок, Полли при виде них раздраженно морщится, но выбрасывать не выбрасывает. Она считала эти перчатки поистине превосходными в тот далекий день, когда прибыла в дом миссис Чаппел; они – самый красноречивый символ ее глупости, своего рода тотем, и обладают слишком большой магической силой, чтобы с ними расстаться. Также в сундучке лежит маленький молитвенник, завернутый в крапчатую косынку. Полли уже очень давно его не открывала, но на титульной странице там старательно выведено имя ее матери. Она пыталась писать легким петлистым почерком знатной дамы, но общее впечатление портят крохотные кляксы там, где перо дрогнуло на верхнем завитке «L», на овальных изгибах «C» и «Y».
В дверь стучат.
– Я занята, – говорит Полли.
Еще только шесть часов, и она надеялась побыть одна немного дольше, прежде чем ее снова потребуют вниз.
В дверь заглядывает Симеон.
– Не уделите мне минутку?
