– Тебе запрещено здесь находиться.
– Всего одну минутку.
Он входит в комнату, и она сердито смотрит на незваного гостя. Симеон опасливо оглядывается на лестничную площадку, потом закрывает за собой дверь, и девушка вся сжимается, когда защелка тихо лязгает.
– Что тебе угодно? – резко осведомляется она.
Все фибры ее существа дрожат и трепещут оттого, что она с ним наедине в комнате. При щелчке замка у нее возникает ощущение, будто чья-то незримая рука хватает ее за запястье и крепко держит.
– Вчера, – начинает Симеон, не подозревающий о нервическом состоянии девушки. – У кареты. Когда вы…
– Ну да, моча, – говорит Полли, и при упоминании о моче лакей непроизвольно отряхивает ливрею, словно на ней по-прежнему остаются капли гадкой жидкости. Девушка выпрямляет спину. – И что?
– У вас было такое лицо… – Он понижает голос до шепота. – Если вы когда-нибудь думали о том, чтобы покинуть заведение…
– Зачем ты говоришь мне это? – Сундучок по-прежнему стоит у Полли на коленях. Она стискивает в пальцах шершавый футляр ножниц и настойчиво повторяет: – Тебе запрещено здесь находиться.
– Я знаю полезных людей, – говорит Симеон, доставая из жилетного кармана клочок бумаги. – Вот. Адреса. Если вы хотите уйти отсюда, они вам помогут.
Он протягивает ей бумажку, но Полли не встает, чтобы взять.
– Да как ты смеешь? – говорит она. – Явиться сюда, вопреки запрету! Вести со мной подобные речи!
Симеон вскидывает руки; бумажка зажата у него между пальцами.
– Ты с самого своего появления здесь вообразил, будто между нами есть некое сродство, – скажу прямо, любезный, это меня оскорбляет. А эти твои люди, содействующие рабам, беглецам… с чего ты решил, что они мне помогут?
– Они помогают чернокожим беднякам, нашим собратьям…
– Опять это слово! У меня нет никаких братьев! И я вовсе не бедная.
Симеон смотрит на нее, прижимающую сундучок к груди.
– Полагаю, в нем вы храните все ваши сбережения? Послушайте, ну разве это не разновидность рабства? Вы здесь, безо всякого жалованья, безо всякой надежды вырваться отсюда…
– А Нелл, и Китти, и других девушек ты тоже называешь рабынями? Им тоже пригодятся твои адреса?
Симеон трясет головой:
– Ладно, я сделал для вас все возможное.
Она даже не представляет, чего ему стоило прийти к ней с подобным разговором. Симеон знает, что он гораздо ниже нее по происхождению, ибо он в первый же день, как увидел Полли, сразу догадался, кто она такая: дочь какой-то избранной черной рабыни, взятой с плантации в дом, чтобы делить постель с хозяином, носить платья, отвечающие его вкусу, и рожать от него детей, которые будут расти в любви и заботе независимо от цвета своей кожи и отец которых будет дарить им золотые украшения, дорогое кружево и книги, постоянно сокрушаясь, что не может сделать для них большего. Сам Симеон в Каролине был простым домашним рабом, которого ценили, но вниманием не баловали.
Он пробует еще раз:
– Лондон – прекрасное место для нас.
– «Для нас»! – передразнивает Полли и выразительно закатывает темные глаза, не замечая, как трудно Симеону сохранять спокойный тон.
– Неплохие условия жизни, уважительное отношение. У меня есть друзья, которые, если вы с ними познакомитесь…
– Я не собираюсь с ними знакомиться, – отрезает Полли. – Если ты своей жизнью недоволен – ради бога, пускайся на поиски лучшей доли. Кто я такая, чтобы удерживать тебя, если тебе хочется присоединиться к огромному множеству своих соплеменников и жить исключительно среди них. Не вижу, в чем здесь преимущество. Я желаю общаться с самыми разными людьми…
– …Белыми людьми…
– …И чтобы они обо мне судили только по моим личным достоинствам. Чтобы они беседовали со мной, узнавали меня ближе и проникались ко мне уважением благодаря свойствам моей натуры, а не по какой-то иной причине.
– Но вы навсегда останетесь для них просто диковиной.
– Это лучше, чем примкнуть к толпе. Спасибо за великодушное предложение, сэр, но один горемыка другому не помощник. В противном случае все мы – девушки, здесь работающие, – вели бы совсем иную жизнь.
– В нас силен дух товарищества, – возражает Симеон. – Общение с людьми, понимающими наш жизненный опыт, немалого стоит.
– Но никто ничего не понимает, – твердо отвечает Полли. – Какие обстоятельства твоей жизни сравнимы с обстоятельствами моей, скажи на милость? Если ты считаешь, что цвет нашей кожи – или общие предки, от которых мы, по твоему мнению, происходим, – каким-то образом нас с тобой связывает, значит ты еще глупее, чем я думала. – Она снова склоняется над сундучком со своими скудными пожитками и водружает на нос очки, после чего бесстрастно взглядывает на лакея. – Благодарю тебя, Симеон, можешь идти.
Он пристально смотрит девушке в глаза и подчеркнутым движением кладет бумажку на умывальный столик.
– Спасибо, что уделили мне время.
Полли сидит совершенно неподвижно, пока он выходит из комнаты. Когда он начинает спускаться по ступенькам, она прижимает руку к бьющемуся сердцу. Убедившись же, что Симеон ушел, она встает и накрепко запирает дверь.
