— Ну вот что, дорогой друг, ты все нам наврал! Все, от начала до конца. Будешь ты наконец говорить правду? Где находится горком? Где вы печатали газету? Где Партийный комитет Севера? А ну, подвесить его!
С Кхака снова сорвали одежду и подвесили на тросе за пальцы рук так, что ноги едва касались пола. Потом приставили концы проводов к груди и ногам, и начались «танцы».
Никто из жандармов не хотел лишиться удовольствия покрутить рукоятку магнето. Когда ноги Кхака конвульсивно сжимались, он повисал на больших пальцах рук, и тогда ему казалось, что они вот-вот не выдержат и оторвутся. Из горла Кхака вырывался уже хрип, так хрипит животное в предсмертных судорогах. Глаза стали закатываться, крик постепенно стих, голова свесилась на грудь...
Пытку прекратили. Наконец Кхак пришел в сознание.
— Будешь говорить?
— Я все сказал...
— Где горком?
— Я ничего не знаю.
И снова вертелась ручка магнето, снова дергались в диком «танце» ноги Кхака. Наконец на губах у него выступила пена. Глаза потускнели. Робер в бешенстве схватил его за горло.
— Говори, говори!.. — исступленно вопил он.
Но Кхак уже ничего не видел, лишь губы беззвучно шевелились...
— Кого ты привлек в организацию?
— Никого... — с трудом выдавил из себя Кхак.
Робер подскочил к нему и нанес страшный удар в лицо, потом стал как безумный вертеть рукоятку магнето. Никто из жандармов уже не улыбался. Француз злобно выругался и, распахнув дверь, выскочил из комнаты. Пожье швырнул окурок и тоже встал. Как бы этот Кхак не умер на первом же допросе. Пожье догнал Робера и успокаивающе похлопал его по плечу.
— Оставим его пока.
Робер вернулся. Тяжело дыша, он уселся за стол, отодвинул магнето в сторону. Кхак качался посреди комнаты, голова его безжизненно упала на грудь.
Он, точно сквозь сон, слышал, как в комнату ввели кого-то, и до него, словно из другого мира, донеслись голоса:
— Смотри на него. Хочешь, чтобы и тебя подвесили?
— О, господин, на него страшно смотреть!..
— Тогда говори правду.
— Хорошо, господин.
— Когда ты встретил Кхака? Когда он завербовал тебя в свою организацию?
Кхак с трудом приоткрыл один глаз и увидел Мока, стоявшего перед Пожье с почтительно сложенными на груди руками. Трудно было узнать в этом человеке смелого и ловкого парня, не побоявшегося водрузить флаг в порту. Мок стоял, склонив голову и слегка подогнув колени, жалкий, сжавшийся в комок.
— Господин, я не знаю никакого Кхака...
Пожье вскочил. Казалось, его глаза вот-вот выскочат из обрит.
— Тебе что, смерти захотелось? Хотя его звали Зёнгом. А товарища Зёнга тоже не знаешь?
Теперь Кхак окончательно пришел в себя. Он пристально смотрел на Мока и с волнением ждал, что тот ответит. Мок по-прежнему стоял, прижав руки к груди, и, казалось, еще больше съежился от страха.
— Господин, я не знаю никакого Зёнга.
Пожье схватил Мока за ворот и подтащил его к Кхаку.
— Ну а это кто, знаешь? — заорал он на всю комнату.
Кхак смог открыть только один глаз, второй совсем заплыл и не открывался. Глаз смотрел на Мока внимательно, спокойно, изредка помаргивая. При виде Кхака Мок испуганно попятился, в глазах застыл ужас и сострадание. Кхака трудно было узнать. Все его лицо было в отеках, в лилово-черных пятнах. Одно веко было разорвано и покрыто сгустками крови.
Мок продолжал с ужасом смотреть на это лицо. В своей поношенной и вылинявшей рубашке он казался неуклюжим деревенским парнем, навеки затаившим в душе страх, который передавался из поколения в поколение. Кхак ждал ответа. Почтительно согнувшись, Мок сказал, глядя прямо в глаза Пожье:
— Господин, я не знаю этого человека...
— Ах ты сволочь!
Пожье долго изрыгал проклятия, потом крикнул одному из жандармов:
— А ну, Динь, покрути-ка ручку!
С Мока сорвали рубашку, повалили на пол и приставили к телу провода. Динь прижал Мока ногой и стал крутить рукоятку.
— У-у-у-ой! Ма-а-а-мочка моя родная!..
Мок извивался на полу и оглушительно орал.
— А ну, Динь, поддай еще!
Рукоятка завертелась с бешеной скоростью. Мок уже не кричал, а издавал какой-то животный вой.
— Ну, стерва, будешь говорить?
Мок задыхался и хрипел.
— Будешь говорить?
— О боги, прошу вас, господин...
— Говори!
— Прошу вас, господин, я ничего не знаю...
— Динь, крути еще!
Когда у Мока изо рта показалась пена и он потерял сознание, Пожье подвинул свое кресло к Кхаку.
— Ты упрямый, — спокойно сказал он, раскуривая сигарету, — но я упрямее и буду допрашивать тебя хоть до утра.
— Я сказал все. Сколько бы вы ни били меня, мне нечего больше сказать.
Мок уже пришел в себя и прислушивался к разговору.
— Динь! Принеси чашку кофе покрепче.
Кхак покосился на Мока, неподвижно распластанного на полу, и понял, сколько мужества и хитрости было у этого парня. Открытый глаз Кхака уставился на Пожье.
— Господин инспектор, — произнес он внятно, — вам не следует слишком доверять своим осведомителям. Часто они из мести или из корысти наговаривают на ни в чем не повинных людей.
Кхак заметил, как у Мока дрогнули веки.
— Молчать! — заорал Пожье. — Динь, давай машину!
...Часа в три утра два жандарма приволокли и бросили в камеру бесчувственное тело Кхака.