Часы начали бить восемь! У Кхака сжалось сердце. Нет, это был не страх, скорее волнение перед новым испытанием. Выдержит ли он на этот раз? Перед ним, как в кинематографе, замелькали кадры — картины прошлого. Далекое детство! Красная глинистая дорога бежит через сады вдоль Лыонга, река то покажется, то исчезнет за густыми кустами. Мальчик с портфелем и маленькая девочка шагают по дороге, размахивая руками. Это Кхак с сестрой идут в школу в село Тяо. А вот поздний зимний вечер. В воздухе висит дождевая пыль. Темно. Кхак стоит на дамбе, что у Красной реки, недалеко от гончарной печи, стоит и, дрожа от холода, внимательно слушает тихий голос невидимого в темноте человека: «Отныне, товарищ, ты являешься членом Коммунистической партии Индокитая...» До сих пор Кхак так и не знает, кто был тот человек. Потом годы каторги, долгие мучительные годы на Пуло-Кондор... «Футбольное поле», окруженное терминалиями... В первый день по прибытии на остров арестованных обычно сажали на это «футбольное поле» и били палками по головам... Колодцы, похожие на могильные ямы, полны гнилой воды. Умоешься — и на завтра гноятся глаза. А нелегальную литературу они все-таки доставали! Они и на каторге не сдавались, протестовали против побоев. А били их часто. Многие не выдерживали... Знакомые лица мелькали, как на экране. Сколько их, живых и мертвых! Он помнил всех, и Головастого Кхуата, здоровенного парня, занимавшегося в тюрьме очисткой риса, и Тонга, снабжавшего друзей всем необходимым, от иголок и ниток до бумаги, карандашей и даже табака. И откуда только он все это доставал? И серьезного, добродушного Ты, человека беспредельного мужества, который и каторгу превратил в школу по подготовке партийных кадров. И маленького Ле, доброго и застенчивого, как девушка, постоянно попадавшего в строгий карцер за свою открытую ненависть к тюремщикам. В конце концов он чуть не ослеп... Все эти люди словно вошли сейчас в его камеру и встали рядом. Все они, в том числе и Кхак, были обыкновенными людьми, но революционная борьба выковала из них борцов, людей несгибаемой воли. В последнее время Кхака окружали близкие, дорогие ему люди: Гай, Лап, Мок, Кень с матерью... Кхак словно видел черные глаза Ан. Глубокие, полные нетерпеливого ожидания... Он будто слышит тихий голос Ле, который поручает ему, Кхаку, восстановить руководство революционным движением в Хайфоне... Нет, враги могут забить его до смерти, им не сломить его!
Кажется, приехали! Кхак спокойно слушал, как гремел железный засов на воротах. Потом отворилась дверь камеры и вошел надзиратель. Снимая колодки, он искоса бросил взгляд на Кхака:
— Собирайся! К главному инспектору!
В комнате, куда его привели на допрос, были совершенно голые стены. Пол в черно-белых кафельных плитках напоминал шахматную доску. На длинном столе стояло большое магнето, на другом конце стола лежали резиновые дубинки, плети из буйволиной кожи и клещи разных размеров. Под столом стояли ведра с водой. С потолка свешивались два стальных троса на блоках.
Кхак переступил порог комнаты. Пожье сидел в большом кресле и что-то рассказывал окружавшим его жандармам, те громко хохотали. Увидев Кхака, Пожье обратился к высокому французу с бычьей шеей:
— Познакомься, Робер. Это персона, с которой не так-то просто разговаривать.
— Посмотрим!
Пожье выпрямился.
— Итак, мой друг, начнем?
Кхак невольно вздрогнул. Как знакома ему эта фраза! Так обычно Пожье начинал допрос. Этот Пожье мог просидеть вот так, до самого утра, спокойно созерцая страдания и муки своей жертвы. В отличие от других палачей он почти никогда не выходил из себя. На его глазах могли забить человека до смерти, а он как ни в чем не бывало продолжал дымить своей сигаретой. Кхак стоял перед ними с бесстрастным видом, стараясь не выдать своих чувств.
— Ну как, хватило тебе три часа? Успел все обдумать? — тихо спросил Пожье.
Кхак не отвечал.
— Значит, будешь молчать?
— Вам же и так все известно...
— Хорошо. Тогда отвечай на вопросы. Где находится горком? Где ты печатал газету?
— Я приехал в Хайфон недавно. Здесь вы уже всех арестовали. Мне даже негде было остановиться. Приходилось ночевать в камышах, под мостами, на рынках...
От удара сзади Кхак едва не потерял сознание. Его ударили снова, и он отлетел в сторону, угодив под ноги другому жандарму. Тот ударил его ногой прямо в грудь. Кхак упал навзничь. Жандармы расхохотались, словно перед ними разыгрывался веселый спектакль. Кхак попытался подняться, но на него посыпался град ударов, били резиновыми дубинками... Били по всему телу, таким ударом можно содрать мясо с костей... Кхак сжался в комок, стараясь руками заслонить голову.
— Ах ты стерва, — рычал Робер в исступлении, — я тебе покажу!
Кхак весь обмяк и распластался на черно-белых квадратах, его продолжали бить по ребрам, в лицо. Он едва сдерживал рвущийся из груди крик.
— Где горком? Где ты печатал газету?