Кхак сидел, прислонившись спиной к стене. Через открытую дверь из коридора падал свет, освещая только половину камеры, и из темноты Кхак внимательно разглядывал инспектора. Ишь как состарился, и лицо дергается. Да, работа нелегкая! «Хитрит, конечно, да хитрость-то эта рассчитана на дураков! Но меня он, кажется, добьет», — размышлял Кхак.
Видя, что Кхак задумался, Ланек снова заговорил.
— Мне жаль твоей молодости. К тому же ты неплохой парень, и мне хотелось бы спасти тебя. Ведь гибель твоя совершенно бессмысленна. В конце концов, тебе не обязательно рассказывать обо всем. Скажи, к примеру, где вы условились встретиться с Ле или где находится Партийный комитет. Ведь сейчас, когда взяли Ле, это уже не имеет значения. А тот факт, что ты скажешь правду, даст мне право закрыть следствие и поместить тебя в больницу. Подумай об этом. Ты ведь очень слаб. Хочешь, тебе дадут молока и риса? Стоит тебе только попросить...
Пока Ланек говорил, Лутс прохаживался по коридору, время от времени заглядывая в камеру. Но как только Кхак заговорил, он тут же встал в дверях, заслонив свет. Ослабевший Кхак говорил тихо, но в тишине его слова звучали особенно отчетливо:
— Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал. Среди нас, разумеется, иногда попадаются трусы и даже предатели. Но пусть это не обнадеживает вас. Мы, коммунисты, предвидим будущее. Вы исчезнете, страна наша станет независимой, и на нашей земле будет построен коммунизм. Так будет потому, что так хотят миллионы. Вы уничтожаете нас, и что же? Каждая капля крови, падая на землю, рождает десятки новых революционеров. Вы же сами это видите. Поэтому бессмысленны не мои, а ваши усилия. Что бы вы ни делали, в конечном счете победим мы...
Кхак говорил с трудом, тяжело дыша, часто останавливаясь. Наконец долгий, мучительный кашель потряс все его тело. Ланек встал со стула.
— Ну, хватит! Нас бесполезно агитировать. Даю тебе еще пять минут. Ты должен сказать, где вы условились встретиться с Ле. Не скажешь — забью до смерти как собаку!
«Нет, — мелькнуло в голове у Кхака, — им не удалось взять Ле!»
Лутс взялся за магнето.
— Говори! Где ты должен был встретиться с Ле?
У Кхака светились радостью глаза. Да, да, они не нашли Ле!
— Говори!
Кхак молча смотрел на беснующихся жандармов.
— Говори, где Ле, собака!
Лутс задыхался от ярости. Он схватил Кхака за горло и одним рывком поставил на ноги. «Где Ле? Где Ле?» — твердил он в исступлении. Но Кхак молчал.
Только широко раскрытые глаза его сверкали в полумраке. Тогда Лутс швырнул Кхака на пол и взялся за магнето. Он крутил ручку с таким остервенением, точно хотел разнести этот прибор. Потом он отшвырнул ящик и выбежал из камеры с перекошенным лицом.
Ланек подошел к Кхаку. Тот лежал без движения. Инспектор наклонился и карманным фонариком осветил лицо лежащего. Луч фонарика упал на большую лужу крови. Изо рта у Кхака на серый цементный пол медленно вытекала темная струйка.
Кхак был мертв.
На следующий день двое заключенных завернули труп в циновку и отнесли его в машину. Кхака похоронили в пригороде на краю какого-то кладбища для бездомных, близ деревни Зян Бат. Один из заключенных нашел дощечку, сделал на ней надпись и воткнул в холмик вместо надгробия.
Прошло время. Красноватые комья земли на могиле Кхака покрылись зеленью. Шли дожди, палило солнце, дули ветры. Постепенно земляной холмик осел и затерялся среди сотен других, таких же безвестных могил.
Приближался Новый год — первый военный Новый год. Все явственнее ощущался запах пороховой гари, из-за горизонта на голубое небо Вьетнама медленно наползали черные тучи, которые гасили яркие лучи солнца. Но как и тысячу лет назад, в эти дни расцветали персиковые деревья, в каждой семье готовились к празднику. Днем и улицы и магазины были заполнены возбужденными людьми.
Ан о празднике не могла и думать. Утром она, как обычно, шла в мастерскую за работой, а день и вечер просиживала над шитьем. Только теперь работа тянулась бесконечно долго и казалась ей совершенно бессмысленной. Словно всю свою жизнь просидела она вот так, молча, за работой. Дни были похожи один на другой как две капли воды. И вот однажды в мглистой веренице этих дней неожиданно засветился яркий луч. Пришла любовь и превратила ее жизнь в светлый, радостный сон. Но кто-то жестокий оборвал этот короткий сон, и теперь снова потянулись тягучие, однообразные дни, заполненные мучительной тревогой. Ан будто сразу постарела. Скоро Новый год. Ей будет уже двадцать пять.
Однажды она получила письмо из Ханоя.
«Дорогая Ан!
Муж только что сообщил мне, что под Новый год, тридцатого, будут разрешены свидания. Я, конечно, страшно обрадовалась и спешу сообщить это тебе. Приезжай ко мне двадцать девятого, а тридцатого вместе сходим туда.
С того дня Ан стала думать о праздничных покупках для Кхака. Может быть, на этот раз ей посчастливится увидеть его.