Прошли годы, и постепенно жизнь тут стала возрождаться. Отстраивались деревни. Люди возвращались в родные места. Тут же объявились и представители власти, затеявшие драку из-за плодородных земель. И как испокон веков велось повсюду на многострадальной вьетнамской земле, нежная зелень прибрежного камыша скрывала страдания тех, кто всю жизнь проводил по колено в жидком иле рисовых полей и кого после смерти опускали туда же, в тот же ил. Иссохшие, почерневшие от голода и зноя, ютились взрослые и дети в жалких лачугах из камыша, рядом со стоячими илистыми водоемами. Илом были обмазаны их лачуги, илом пропитаны и одежда и тело. Они трудились от зари до зари, но плоды этого труда стекались туда, где дорога, идущая через село, становилась шире, покрывалась плитами и неожиданно кончалась, словно отсеченная высокой, как у тюрьмы, стеной, утыканной поверху острым бутылочным стеклом. За тяжелыми, сбитыми из прочного лима, наглухо закрытыми воротами лежал просторный, мощенный кирпичом двор с несколькими водоемами, а вдоль стен лепились темные, низкие, крытые черепицей конуры. В середине двора высились круглые плетеные зернохранилища, доверху засыпанные рисом, тут же стояли скирды рисовой соломы и тянулись в ряд стойла для буйволов, хлева для свиней и сараи для прислуги. Типичное владение сельской знати, жестоких богачей, паразитов, сосущих кровь своих односельчан-бедняков. На каждые пять-шесть сел приходилась «вилла» крупного чиновника — двух-трехэтажное строение с хвастливо, на китайский манер, загнутыми углами крыш, выложенных кусочками цветного фарфора. Строения эти, как правило, подпирали колонны, выкрашенные тоже в китайском стиле красной и золотой краской. И тут же, рядом с этими элементами древнекитайской архитектуры, европейские современные балконы-лоджии, веранды, громоотводы на крышах, застекленные, прикрытые жалюзи окна. Недалеко от железной дороги лежало поместье губернатора Ви, сына старосты Няма, того самого Няма, которого за предательство зарубили на рыночной площади. В деревне Гом расположилось поместье «ученого» Дака, а при въезде в деревню Гань — имение депутата Кханя. Подальше на север, у подножия горы До, километров на десять с лишним протянулась кофейная плантация и животноводческая ферма, принадлежащая французам; это хозяйство крестьяне прозвали плантацией Мати. Земля под всеми этими поместьями и плантациями была разными способами отобрана у крестьян, которые когда-то своими руками подняли ее и почти полвека возделывали, обильно поливая собственным потом.
Несколько десятков лет назад там, где сейчас лежит имение Кханя, тоже было заросшее камышом болото, над которым висели тучи комаров. Примерно в двадцатых годах безземельные жители окрестных сел стали выжигать камыш, рыть отводные канавы и селиться тут. Так постепенно возникло небольшое село в десяток дворов, которое назвали Дуой.
Депутата Кханя в то время звали просто Кханем. Он был вторым сыном Хоата, чиновника из села Гань. В молодости Кхань был недурен собой и слыл в округе игроком и гулякой. Почти все небольшое хозяйство, оставшееся после отца, он промотал в «тарелочку»[13] или растратил на девиц. Но попойки и кутежи помогли Кханю обзавестись широким кругом знакомых, которые в дальнейшем помогли ему снова встать на ноги: третья жена начальника уезда посватала за него свою дочь Дат. Невеста была на шесть лет старше Кханя и отличалась дурным нравом, но зато в приданое за нее дали более тридцати мау. Женившись, Кхань остепенился и задался целью во что бы то ни стало разбогатеть. Как раз в тот год в их провинции стали вербовать рабочих на каучуковые плантации на юг страны и в Новую Зеландию. Дат и ее родители развили бурную деятельность, они объездили все и вся, щедро раздавая взятки чиновникам вплоть до губернатора, и в конце концов заполучили для Кханя место подрядчика по вербовке рабочих. Помогло Кханю и старое ремесло, он отыскал своих прежних приятелей и открыл игорные дома, где с утра до ночи трясли «тарелочку». Сколько несчастных, разоренных тогда этой «тарелочкой», поставили отпечаток пальца под контрактом, который закабалял их на целые пять лет. Однако нужно было набрать тысячи рабочих, и тогда Кхань подкупил местные власти. Улучив момент, сельские блюстители порядка просто хватали нищих, бездомных и бессловесных людей, связывали им руки и силой волокли на вербовочный пункт. От главного подрядчика-француза Кхань получал по полтора донга за голову да, кроме того, клал в свой карман немалую толику из аванса — пяти донгов, — который причитался каждому завербованному. Не прошло и двух лет, как Кхань сколотил капитал десять тысяч донгов.