— Будь здесь хозяин бара, — сказал Тоан, — он бы давно уже прочитал тебе нотацию: «Почему, Нина, вы так разговариваете с туземцем? Как бы то ни было, вам, европейской женщине, не пристало держаться с ним столь фамильярно!»
Оба снова рассмеялись.
— Да... — В голосе Тоана послышались горькие нотки. — Они считают, что аннамиты могут быть только официантами, поварами, прислугой. Представь себе на минуту, что я прошелся с тобой по улице Поля Бера. Как кинулась бы на меня вся эта свора. Если, случается, белый мужчина идет с желтокожей женщиной, они хоть и смотрят на него насмешливо, но не считают это чем-то из ряда вон выходящим: каждый имеет право похвастать своей игрушкой. Но если желтокожий мужчина пойдет с белой женщиной — это уж непростительная наглость! Тебе, Нина, вероятно, трудно понять меня, но это отравляет мне всю жизнь...
Музыкант глубоко вздохнул. Нина взяла Тоана за руку, как бы говоря: успокойся, ведь я-то совсем не такая.
— Да, я живу в своей стране, — продолжал Тоан, — но у меня тоже нет родины. Даже в музыке. У меня отняли родные звуки. Каждый день я исполняю прекрасные мелодии, но нет среди них ни одной, в которой бы звучала душа моего народа. Я хочу писать вьетнамскую музыку. Но между желаемым и действительным — пропасть. К тому же я так одинок. Друзья не только не поддерживают, они осуждают меня. — В голосе Тоана слышалась боль.
— Ты обязательно добьешься своего, Тоан! — с жаром сказала Нина. — Все большие музыканты шли этим путем. Взять хотя бы нашего Глинку, композиторов «могучей кучки»: в народной музыке они черпали силы для вдохновения, для создания своих произведений. Ты хорошо видишь свой путь, но тебе не хватает веры в собственные силы. Ты не должен замыкаться в себе. Постарайся привлечь на свою сторону таких музыкантов, которые поддержали бы тебя.
Они долго шли молча, прижавшись друг к другу. Слова были не нужны.
Дом Нины находился в конце переулка. Одинокий фонарь освещал ступеньки перед наружной дверью. Оба почувствовали себя вдруг скованно, стесняясь сказать то, что уже готово было сорваться с губ. Глаза их встретились. Голубые сказали: «Мне так тоскливо одной. Почему я должна возвращаться в это тоскливое одиночество!» А черные все дивились: «Как хорошо этот человек понимает мою душу».
Минуты молчания тянулись. Наконец Нина прошептала:
— Ну, иди, Тоан.
Она открыла дверь и, точно убегая от него, поспешно скрылась в доме.
Супруги Мон решили немного задержаться в Ханое. В воскресенье днем они нанесли визиты друзьям, а вечер провели на ярмарке и на балу. В понедельник утром Мон должен был выехать в Хай-зыонг. Перед уходом он спросил жену:
— Когда мне прислать машину за тобой?
Из-под одеяла послышался заспанный голос:
— Я позвоню тебе.
Мон что-то пробормотал себе под нос и вышел в вестибюль. Хлопнула дверь, одеяло пошевелилось и замерло.
Часов в девять к двери на цыпочках подошла Ханг и тихонько позвала:
— Фыонг!
Видя, что сестра еще спит, она так же на цыпочках спустилась вниз. Фыонг хотела подняться с постели, но под одеялом было так тепло и уютно, что она решила еще понежиться немного. Давно она не бывала здесь. Эту комнату она помнит с детских лет. Тут все оставалось по-прежнему. Сменились только картины на стенах да одежда на вешалке. Теперь здесь жила Ханг.
Солнце поднялось уже высоко, но оно было не в силах пробиться сквозь плотные шторы. Вставать не хотелось: полотно постели приятно ласкало тело, вызывая смутные желания. Фыонг рассмеялась. Ах ты негодница, сейчас же вставать! Она сбросила одеяло, встала с кровати, накинула халат и растворила окно.
Солнечные лучи залили комнату ярким светом, все предметы словно пробудились. В окно заглядывало голубое небо, на фоне которого четко вырисовывались зеленые ветви орхидеи.
Фыонг потянулась, вздохнула полной грудью, сбросила халат и стала делать гимнастику.
Она стояла перед большим зеркалом. Грудь дышала глубоко и ровно, а глаза внимательно разглядывали отражение в зеркале. Вот она подняла округлые руки, изогнулась, любуясь изящной линией бедер. Потом вдруг скинула лиф и подошла ближе к зеркалу. Груди у нее были упругие, как у девушки. Нет, Фыонг была так же молода, как и до замужества! Разве скажет кто-нибудь, что женщине, которая смотрит на нее из зеркала, уже двадцать шесть? Фыонг нравилось ее тело. Не зря она регулярно делала гимнастические упражнения, невзирая на насмешки мужа и его попытки помешать ей. Мужчины эгоисты. Если она не будет следить за собой, эти груди быстро увянут и потеряют форму. А потом будет уже поздно... Муж страшный лентяй! Его и минуты не заставишь потратить на гимнастику. В тридцать пять лет он уже обрюзг. Не раз, проснувшись рано утром, Фыонг рассматривала его дряблое, лоснящееся лицо и не могла избавиться от чувства отвращения. В одежде он еще выглядел довольно представительно, но без нее — какая-то бесформенная жирная масса.
Неприятные мысли погасили блеск в глазах Фыонг, она схватила халат и поспешно набросила его на себя. Ведь подумается же такое!..