Кхак стал читать письмо Ле.
« К., — писал он, — посылаю тебе книги и письмо из дому. Несколько книг я оставил для ПКСВ[36], некоторые послал в ЦК, пришлю их позже. А ты, как только тебе будут не нужны те, что я прислал, отошли опять мне. Займись переводом или переложением «Основ ленинизма». Эта работа необходима нам для подготовки кадров. Если не удастся напечатать, пришли в ЦК, напечатаем на месте. Получил от тебя «Искру». Молодцы! Слышал, у вас отличный литограф, не могли бы вы перебросить его на время к нам? Скоро будем отмечать юбилей «Трех Л»[37]. Что думаете делать в связи с этим? Как там дела у солдат из рабочих батальонов и на строительстве аэродрома? Двадцатого по лунному календарю придет наш человек, передай ему все дела и приезжай ко мне, как условились. В случае чего ищи меня в пагоде У. Будь осторожен, предельно осторожен! Л.»
Кхак перечитал крохотный листок, исписанный бисерными буковками. Потом вскрыл конверт без надписи. При первом же взгляде на письмо лицо его просветлело, губы сами собой растянулись в улыбке: письмо было от Куен. Кхак не спеша, внимательно читал строчку за строчкой, читал и улыбался — он словно видел перед собой Куен: вот она сидит и пишет письмо, пересказывая ему все домашние новости, стараясь не пропустить ничего. Погода сухая, но рассады хватит. Овощи удались, бананы уже большие. Собирается гнать цветочную настойку из грейпфрутов. «Грейпфруты в этом году прямо усыпаны цветами...» Кхак живо представил себе их садик и будто ощутил знакомый аромат грейпфрутов, который доносился из ночного сада, когда он засиживался над переводами старинных книг. А эти пятнадцать донгов...
Видно, последние... Но как они кстати! Лап требует бумаги, красок, а ведь еще нужен и шрифт...
Кхак долго сидел и улыбался, весь во власти мыслей о доме. Наконец он поднялся, сжег оба письма и улегся спать. Однако он долго не мог заснуть — мысли о доме и прошедшем митинге не давали покоя. Митинг, кажется, прошел неплохо... Жаль, что никак не удается установить связь с солдатами из рабочих батальонов. Все их выступления разрозненны и неорганизованны. Это еще не настоящая борьба... Рабочие бегут со строительства аэродрома... Ле напомнил, что близятся годовщины Ленина, Люксембург и Либкнехта... По европейскому календарю уже начался Новый год. Через месяц с небольшим наступит Новый год и у нас. Что-то он принесет.
Кхак жил и работал в домике, где разместилась типография. За тот месяц, который он прожил в Хайфоне, ему удалось привлечь к работе наборщика Лапа. Затем Гай переселила их в дом к своей бабушке, где решили разместить и горком партии. Бабушка жила в селе, недалеко от уездного центра, и, опасаясь, что здесь их легко может обнаружить полиция, Кхак перешел на новое место, рассредоточив типографию и группу связи. Теперь даже Гай, основной их связной, не знала, где находится типография. Место для типографии Кхак подыскал случайно. Обычно, наведываясь в город, Кхак переправлялся через речку на пароме. Рядом с переправой стояло несколько крохотных лавчонок. Там он и повстречал Кеня, уличного парикмахера. Кхак обратил внимание на этого парня, приметив, что на внутренней стороне ящика его походной цирюльни была наклеена небольшая карта мира, и территория СССР была закрашена красным карандашом. Кхак спросил его с простодушным видом:
— Это что за страна?
— Россия.
— Это там, где коммунисты у власти? Там, кажется, народу несладко живется.
— Не знаю. Только там, говорят, нет ни бедных, ни богатых, ни королей, ни мандаринов.
Так они познакомились, а вскоре стали друзьями. Однажды Кень пригласил Кхака к себе. Он жил вдвоем с матерью. Хотя ей было за шестьдесят, это была еще довольно крепкая женщина. С тех пор Кхак часто бывал у них, и мать Кеня относилась к нему как к родному. Узнав, чем занимается Кхак, они еще больше полюбили его. Теперь Кхак приходил к ним в дом как свой человек. Когда же он спросил, не могли бы они с товарищем поселиться у них в доме, мать Кеня сказала только: «Здесь у нас тихо, дом на отшибе, но сами видите, какая у нас бедность. Устроит ли вас это?» Вначале Кхак и Лап поселились в маленькой комнате в глубине дома. Целый день они были одни: мать Кеня с утра уходила жать траву, собирать навоз и возвращалась поздно вечером. Кень вскакивал чуть свет и, подхватив свой ящик, спешил к парому. Домой он возвращался, когда уже темнело. Односельчане знали, как трудно живут мать с сыном, и редко кто заходил в этот крытый камышом домик на самой окраине деревни.
Кхак и Лап целыми днями работали в комнатушке, не высовывая носа из дому, и даже парашу поставили в своей комнате — точь-в-точь как в тюремной камере. Только когда совсем темнело, они выходили подышать свежим воздухом и немного размяться. Но и тогда разговаривали только шепотом. Если Кхаку нужно было уйти по делам, он обычно дожидался темноты. Он знал тропку, которая через камыши вела в поле. Возвращался он всегда около полуночи или под утро, как только забрезжит рассвет.