И в ту же минуту Елена ощутила неистовый напор сильных рук. Они почти рывком срывали с нее одежду, а жаркие губы, не давая опомниться, впивались дерзкими поцелуями в ее уста, вызывая стенания сладострастия. Приятная тяжесть мужского тела вдавливала ее хрупкий стан в кровать, которая жалобно поскрипывала от своей участи. Елена же, не помня себя от нахлынувших эмоций, обнимала тугой торс мужа, все больше и больше оголяя его. Он, не произнося ни слова, — видимо, ему тоже нравилась эта выдуманная ею игра, — ласкал груди Елены, отчего соски становились тверже, наливаясь силой плотского желания, а она сама трепетала от возбуждения и волнительного ожидания.
Дыхание Елены то прерывалось, то учащалось, ее бросало то в жар, то в холод, она отчаянно хваталась руками за простыню, когда он покрывал ее плечи, грудь, живот поцелуями. Легкое бесстыдство и страсть, слившись воедино, уносили мысли о нахождении в тюрьме в тартарары, уступая место безумию овладения друг другом. Елена, упиваясь каждым мгновением, повторяла пересохшими губами: «Милый мой, родной… люби меня, люби сильно… ведь я твоя, я вечно твоя. Я так соскучилась по тебе, по твоим рукам, губам, ласкам… Делай со мной что хочешь, я в твоей власти, единственный мой».
В висках стучали серебряные молоточки, зашкаливающий пульс рвал вены, горячее дыхание безмерно любимого мужа, его мягкие губы на коже Елены, его шершавый влажный язык заставляли ее сдавленно стонать от наслаждения и вновь и вновь сливаться в единое целое, прорастая побегами безудержной страсти, соединяющими не только пылкую плоть, но и истосковавшиеся в разлуке сердца. Очередной порыв его причинил Елене острую боль. Она резко открыла глаза и увидела оскаленное лицо того заключенного, встречи с которым боялась еще тогда, во дворе, когда шла на свидание с Арсеном. Она, мгновенно его оттолкнув, попыталась отстраниться от мужчины, овладевавшего ею все жестче и безжалостнее, уже не лаская, а утверждая свою власть над ее разгоряченным телом. В глазах у Елены потемнело от осмысления произошедшего, и громкий утробный крик вырвался из ее груди…
Она металась по постели, извиваясь всем телом, пока теплые, почти материнские руки и вкрадчивый голос Евгине не вернули ее к действительности, растворив блаженство и инстинктивный страх, навеянные сном. Елена, тяжело дыша, села на кровати, озираясь вокруг, будто не до конца понимая, где она находится. Евгине же, подавая ей кружку с водой, спросила: «Что, плохой сон видел, да? Джана, ты испугался, да?»
Дрожащими руками поднеся кружку ко рту и сделав несколько глотков, Елена смогла лишь утвердительно кивнуть головой.
Две праздничные, полные веселого возбуждения и радости недели, отпущенные на сбор винограда, пролетели быстро и незаметно. Елена после них сразу оказалась как бы выброшенной из жизни села и теперь чувствовала странную душевную опустошенность. Дни, недели, месяцы, одинаковые в своей безликости и незаполненности, сменяли друг друга, ничего не меняя вокруг. Потому что единственное, что смогло бы изменить унылую монотонность течения времени, ускорить его, наполнить смыслом и содержанием, — это весточка от Арсена. Но ее не было, этой весточки, и неизвестно было, где он сейчас, жив ли, нет…
Так прошла осень и миновала зима — снежная, холодная, трудная и такая непохожая на русскую зиму.
Запахло весной — сперва робко, неуверенно, но с каждым последующим днем она приносила с собой что-то новое, радующее глаз и сердце. Елена выходила на веранду, зябко кутаясь в теплую шаль, — мартовское утро было все еще холодным, с заснеженного Мрава-сар тянуло морозцем и запахом снега. Она часто вглядывалась во двор — появилось ли еще что-то весеннее? И, радуясь, сама того не замечая, улыбалась, увидев как всюду, в разных уголках двора проклевывалась первая травка — еще слабенькая, неокрепшая, бледненькая, но уже одним лишь своим появлением на свет хоть немного менявшая облик земли.
Елена смотрела на старый орешник посреди двора и не могла понять, что же в нем изменилось: то ли на ветках появились первые, совсем крохотные, еще не сформировавшиеся, на первый взгляд, почки, то ли кожица на ветках приобрела первые весенние зеленые прожилки.
И солнце, всю зиму холодное и тусклое, теперь ожило и засияло ослепительно и радостно так, что к полудню земля по всей долине, обласканная его теплыми лучами, оттаивала, разомлевала; от нее медленно поднимался прозрачный пар, к вечеру густеющий настолько, что за ним с трудом проглядывались горы.
