— Это было давно, а сейчас он мне ничем не поможет. Я знаю, что он скажет. Покой, не нервничать, дышать свежим воздухом… Устала я от всего этого. Лучше подойди ко мне. Сядь рядом.
— Что с тобой, Лена?
Евгине, полуодетая, прошлепав босыми ногами по половицам, села на край Елениной кровати. Та на ощупь нашла ее руку и сжала в своих ладонях.
— Я сейчас видела сон.
— Какой сон? — встревожилась Евгине.
— Будто я совсем маленькая, сижу у мамы на руках и почему-то плачу. А она гладит меня по голове и говорит что-то такое утешающее. И голос ее звучит до того ласково, до того нежно… Я проснулась, а у меня глаза мокрые. Наверное, во сне плакала.
— Это бывает, Лена, я тоже часто плачу во сне. Это наша женская беда, чуть что — мы в слезы.
Елена ее не слушала, думала о чем-то своем.
— Евгине…
— Что, моя хорошая?
— Я боюсь… Боюсь, вдруг ослепну… мне страшно.
— Не ослепнешь, не бойся. Я правду говорю, Лена. Я тоже видела сон.
— Какой? Расскажи.
Евгине заколебалась.
— С виду плохой сон, рассказывать не хочется. А так — хороший.
— Не бойся, рассказывай.
Евгине смешливо хмыкнула, должно быть, сон ее действительно только «с виду» был плохой. Но Елена, одолеваемая болезненным любопытством, настояла на своем.
— Хорошо, слушай. Только ты всегда помни, что наяву все бывает наоборот… Господи, даже язык не поворачивается рассказывать! — Евгине помолчала, затем брякнула, как в воду бросилась: — Ну, как будто ты лежала в гробу, а Арсен весело так смеялся. Это к добру, Лена! Это к хорошему, вот увидишь, у тебя сегодня же все пройдет! Вот увидишь!
Елена ничего не сказала, только попросила перенести подушку в другую комнату, она будет лежать на тахте.
Весь день Евгине почти не отходила от ее постели. Лишь под вечер на несколько минут вышла к соседке. Тетка Сиран только что испекла в тонире хлеб и уговорила Евгине зайти, взять горяченького для больной. Сказала: «Вдруг да захочет».
Оставшись одна, Елена сразу почувствовала себя так, как если бы ее положили в могилу. Присутствие Евгине все время отвлекало ее от мрачных мыслей, а теперь, когда она осталась одна, страх, возникший еще на рассвете и несколько подзабытый днем, опять вернулся, с каждым мгновением усиливаясь, нарастая. Она уже хотела встать, держась за стены, выйти и окликнуть Евгине, но в этот момент услышала шум автомашины, въезжающей во двор на малой скорости. Хлопнула дверца, минуту спустя из-за двери донеслись тихие голоса. Потом дверь отворилась, и у порога раздались тяжелые неторопливые шаги со знакомым металлическим позвякиванием.
— Габриел Арутюнович! — радостно воскликнула Елена. — Это вы?
Звук неторопливых шагов приблизился. Елена услышала шорох бумаги о клеенку на столе, потом ровный голос Балаяна:
— Если мне память не изменяет, я когда-то сказал, что тебе надо работать в угрозыске. Там бы тебе цены не было. Говорил?
— Ага, говорили, — пролепетала Елена, чувствуя, как от этого спокойного голоса ей самой становится спокойно, страх проходит. — Я вас по шагам узнаю!
— Вот-вот, я к тому и говорю. Ну здравствуй, молодая, красивая, очаровательная Еленочка.
— Ах, как хорошо, что вы пришли, Габриел Арутюнович. Я уже хотела за вами послать!
— Знаю, мне твоя хозяйка сказала. Ты, наверное, слышала, как мы с нею за дверью судачили.
— Слов не разобрала, — улыбнулась Елена.
Рядом с ее постелью стукнули об пол ножки стула. Зашуршала плотная бумага на столе, Елена почувствовала нежный аромат мандаринов и тихо засмеялась.
— Вы знаете, Габриел Арутюнович, на чем я сейчас поймала себя, когда вы вошли?
— На чем? — спросил Балаян, снимая оранжево-золотистую кожурку с крупного мандарина.
— Даже сказать стыдно! Вы не разлюбите меня?
— Там посмотрим. Говори.
— Я подумала, что вы для меня принесли что-то вкусненькое и неожиданное. Вы меня избаловали, просто совсем испортили!
Балаян тем временем очистил мандарин, разломал на дольки и, раскладывая их на своей широкой ладони аккуратной многоконечной звездочкой, заявил:
— Чтобы твой язычок был занят более существенным делом, я предлагаю кушать мандарины.
— Ах, как хорошо! — прожурчала Елена, блаженно закрывая глаза. — Ни за что не откажусь, мой самый… самый.
Габриел Арутюнович поднес дольки мандарина и недовольно нахмурился: Елена плакала с закрытыми глазами, слезы выкатывались из-под ее сомкнутых век.
Подождав немного, он произнес, разглядывая мандариновую звездочку на своей ладони:
— Я слышал от людей: когда плачешь с закрытыми глазами, то слезы идут внутрь и человек от этого становится косым на оба глаза. Молодым женщинам это, конечно, придает пикантности, но особенно увлекаться этим, по-моему, опасно, пожалей хотя бы мужчин…
Елена перестала плакать, но глаза не открыла, только слезы утерла кончиками пальцев.
— Что мне теперь делать, Габриел Арутюнович? Посоветуйте что-нибудь. Я получила от Арсена письмо.
— Знаю.
Габриел Арутюнович взял со стола фотографию в простенькой деревянной рамочке.
— Любительская? Послушай, Елена, откуда на тебе это платье? По-моему, такие платья носили еще после войны — строгое, с накладными плечиками.
Елена окончательно успокоилась, парировала:
