После яркого электрического света на улице казалось темнее, чем было на самом деле. Арсен остановился на веранде, привыкая к темноте. Во дворе, на фоне черноты в далеких всполохах (где-то в горах бушевала поздняя гроза), медленно обозначились, выплывая из тьмы, очертания огородного плетня, домов, деревьев, дома напротив. Арсен спустился с веранды и, уже не останавливаясь, размашистым шагом направился к калитке.
Двухэтажный, под железной крышей, каменный дом Рубена Григоряна стоял на соседней улице, неподалеку от совхозной канцелярии. Там тоже свет горел только в нижних окнах, но дом, хотя он и был точно такой же, как у Арсена, как многие дома в селе, выглядел вроде веселей. Так, во всяком случае, показалось Арсену — быть может, потому, что верхние окна здесь необязательно должны были светиться, он знал, что верхние комнаты предназначены только для дачников, а в них сейчас никто не гостит. Свет в этих окнах горел лишь в летние месяцы.
Арсен в нерешительности постоял во дворе, почему-то уверенный, что самого Рубена сейчас нет дома. И верно, до него донесся приглушенный расстоянием металлический стук. За домом, в дальнем углу огорода был сарай, где Рубен держал свой мотоцикл. Арсен направился прямо туда. В сущности, это был даже не сарай, а дощатый навес, с потолка которого свисала на шнуре стосвечовая, сильно запыленная лампочка. Под ее довольно ярким светом, опустившись на корточки и смешно высунув от усердия кончик языка, Рубен протирал тряпкой какую-то шестеренку, только что вынутую из тазика с керосином. Рядом на промасленной тряпке были разложены части разобранного двигателя мотоцикла, гаечные ключи, отвертки, кусачки, плоскогубцы и прочие инструменты.
Арсен с минуту молча наблюдал за ним, стоя в темноте и не решаясь шагнуть в широкий квадрат света. Затем легонько кашлянул в кулак. Рубен обернулся, загораживаясь от света замасленной ладонью.
— Кто там? Гоарик, ты?
Арсен вышел из темноты.
— Это я. Рубен… Добрый вечер…
— Арсен? Это ты? Какими судьбами? — Крупное, словно высеченное из камня лицо Рубена мгновенно расплылось в широченной радостной улыбке. Он быстро поднялся во весь рост, растерянно посмотрел на свои запачканные руки, затем схватил тряпку, наспех вытер их и пошел было на Арсена с явным намерением его обнять. Но Арсен лишь протянул руку, и Рубен, несколько обескураженный, неловко пожав ее, машинально осмотрелся, где бы усадить гостя, но под навесом, кроме перевернутой табуретки, ничего не было.
— Освободился, значит… Это хорошо… — Он опять осмотрелся. — Чего мы тут стоим? Пошли в дом. — Он принялся мыть руки в тазике с керосином, но Арсен удержал его.
— Нет, Рубен, в дом не пойду. Я к тебе по делу заглянул, приехал-то час назад.
— Послушай, ну хоть на десять минут ты можешь зайти?
— Нет, поговорим тут.
От этого слова «поговорим», не предвещающего обычно ничего хорошего, Рубен как-то сразу успокоился, его радостную суетливость как ветром сдуло.
— Ну, раз ты не хочешь в дом, я присяду, — сказал Рубен. Опустившись на табуретку, он снизу вверх взглянул на Арсена, с усмешливой выжидательностью. — Что же, Арсен, говори, какое у тебя дело, может, чем и помогу.
Арсен понял, что Рубен уже знает, о чем будет разговор, и внутренне напрягся, как перед прыжком через опасно глубокий ров. Чтобы скрыть свое волнение, Арсен нагнулся, взял с тряпки хорошо промытую шестеренку и стал изучать ее, сам же краем глаза видел, как Рубен, не поворачивая головы, искоса наблюдает за ним.
И тут внезапно возникла мысль, от которой его прошиб холодный пот: «Зачем я здесь? Чего я жду? Что он может мне сказать?» И увидел себя как бы со стороны, представил, как, жадно выдавливая слова и униженную улыбку, выспрашивает у своего товарища, односельчанина: правда ли то, что родители написали про Елену… Представил, как Рубен медленно встает с табуретки во весь свой громадный рост и, глядя на него сверху вниз, с презрительной усмешкой говорит ему, что сказал бы любой на его, Рубена, месте: «Если бы ты приехал из санатория и задал бы мне этот вопрос, я бы вышвырнул тебя отсюда и затоптал бы вон в той луже…»
— Что же ты молчишь, Арсен? Говори же.
Арсен не ответил. Рубен достал из кармана смятую пачку «Авроры», вытянул одну сигарету, потом протянул пачку Арсену. Тот машинально взял. С минуту оба затягивались, словно до этого месяц не курили. Рубен, внимательно наблюдая за тем, как малиновый огонек его сигареты медленно покрывается серым налетом пепла, заговорил ровным, спокойным голосом:
— Ты правильно сделал, Арсен, что не заговорил. Значит, совесть твоя еще при тебе. Не знаю, кто и что тебе написал про Елену, но написал неправду. Понимаешь, Арсен? Женщину, которая не по зубам, едят глазами и сплетнями. Неправду тебе писали. Такие женщины, как она, не так уж часто встречаются нашему брату. Оболгали ее. — Он снова затянулся, потом бросил окурок на земляной пол и придавил ботинком. — Один раз ты уже взял грех на душу, после твоего письма она ослепла.
— Как ослепла? — не понял Арсен, решив, что это какое-то иносказание. — Что значит ослепла?
