— Обыкновенно. Перестала видеть. Доктор Шахгельдян сказал, что это от нервного потрясения… Подумал бы, прежде чем написать такое.
— Как она сейчас? — резко спросил Арсен.
— К счастью, через две недели это у нее прошло. Она опять выходит на работу. За это надо Евгине спасибо сказать, ухаживала за ней, как за родным дитятей. — Он опять достал спички. — У тебя сигарета погасла.
Арсен склонился над его могучими ладонями, сложенными ковшом, внутри которого трепетало пламя спички.
— А теперь ступай, Арсен. Иди к ней. Тебе возле меня делать нечего.
— Да, пожалуй… — пробормотал тот, повернулся и вышел из-под навеса.
Открыла ему Евгине и, коротко вскрикнув, попятилась, прижав обе руки к щекам.
— Добрый вечер, Евгине, — произнес Арсен, сам растерявшийся из-за ее реакции, разводя руками и глуповато улыбаясь, боясь спросить о том, ради чего пришел сюда.
Евгине даже не отреагировала на его приветствие, просто не сообразила, что ответить, и, вероятно, даже не слышала его слов. Смотрела на него своими большими округлившимися глазами, словно видела перед собой ожившего покойника.
— А где Елена? Она у тебя?
Евгине наконец обрела дар речи.
— Спит она, только что заснула. — И неожиданно засуетилась: — Господи, чего мы через порог! Входи же!
— Я не сплю! — крикнула Елена из соседней комнаты. Арсен бросился на ее голос, но в этот момент в черном дверном проеме спальни (там был потушен свет), словно привидение, возникла Елена в длинной белой ночнушке.
И не успел Арсен опомниться, как Елена, повиснув на его шее, так и замерла, блаженно закрыв глаза и прижимаясь щекой к его щеке.
А в сторонке Евгине уголком головного платка утирала слезы. И непонятно было, плачет ли она от радости за Елену или от сознания того, что уж теперь-то Елена непременно уйдет от нее и она опять останется одна в этих четырех стенах, одинокая, никому не нужная…
Потом они долго сидели рядом на тахте, боясь прикоснуться друг к другу, и молчали, страдая от того, что после столь долгой разлуки им, оказывается, не о чем поговорить. И не знали они, что ни одного мгновения не молчат, что только тем и заняты, что разговаривают друг с другом, задают бесчисленные вопросы, получают на них ответы; и все это — молча, не произнося слов, потому что инстинктивно боялись произнесенных вслух слов, которые непременно прозвучат совсем не так, как звучат они внутри каждого из них, и, прозвучав вслух, обретут совсем не тот смысл, который несут в себе, когда их произносишь молча, в душе; и ответы эти будут совсем не те, которые слышишь, когда они звучат безмолвно…
В это время Евгине металась из комнаты в кухню и обратно, выставляя на стол все, что можно было выставить к чаю. Поставила и вино, и бутылку тутовой водки, но, поразмыслив, убрала и то и другое. Потом спохватилась: со стороны это, наверное, выглядит смешно — то выставила напитки, то тут же убрала, не дав гостю дотронуться до них. Хотела снова поставить на стол, но, подумав, решила, что так получится еще смешнее. Краем глаза взглянула на Елену и Арсена — смеются или нет, убедившись, что они ничего не заметили, успокоилась и унесла вино и водку.
— Ты уже был дома? — спросила Елена.
Арсен молча кивнул. Подождал, спросит ли еще что-нибудь.
Елена не спросила, но вопрос был на ее лице, и он ответил на него вслух:
— Уедем отсюда, Лена!
«Когда?» — последовал безмолвный вопрос.
— Завтра же уедем.
«А куда?»
— Уедем куда угодно, только бы не оставаться здесь. Мир велик, уж как-нибудь не пропадем…
Елена положила свою теплую ладонь на его руку, лежавшую на столе, и с нежностью погладила ее.
— Делай так, как ты считаешь нужным. А я — с тобой.
Ее ладонь продолжала ласкать руку мужа. Арсен чувствовал шершавое прикосновение ее пальцев, и непонятная боль внезапно сжала его грудь. Он не сразу понял, чем вызвана эта боль. Потом взял руку Елены, осторожно перевернул ладонью вверх. На когда-то розовых и мягких, как у ребенка, подушечках ее пальцев наслоилась жесткая, слегка потемневшая от въевшейся грязи мозолистая кожа.
«Трудно было?» — спросил молча.
Елена посмотрела на Евгине, разливающую чай по стаканам.
«Разве трудность в этом?» — грустно улыбнулась.
Арсен легонько пожал ее руку: «Знаю, Леночка», еще раз пожал чуть посильнее: «Все знаю, милая».
