Потом они пили чай с кизиловым вареньем, и неважно заваренный чай казался им бесподобно вкусным, а засахарившееся варенье представлялось пищей богов; они шутили, хотя и понимали, что шутки у них насквозь пропитаны горечью и смех звучит натянуто от первого возбуждения. Каждый из них в глубине души — возможно, сам того не сознавая — думал совсем о другом: Арсен о том, остаться ли ему здесь с Еленой или пойти к себе домой, но захочет ли она пойти с ним? Скорее всего, не захочет. Тогда как же ему быть? Елена думала: отказаться ли ей, если Арсен будет настаивать на том, чтобы пойти домой, а если отказаться, то не обидится ли он, а если обидится, то не станет ли сгоряча искать причину ее отказа в чем-то другом, не в том, что есть в действительности? Да и стоит ли обижать его в первые же минуты встречи после долгой разлуки? Хватит ли у нее духа — обидеть его отказом вернуться в дом, откуда ее выгнали. Она, конечно, будет права, если откажется, и он должен ее понять, но надо ли обрушивать на него сразу так много; не лучше ли самой немного поступиться собственным самолюбием ради спокойствия Арсена?..
Евгине в это время размышляла о том, что, пока Елена жила у нее, ее собственная жизнь была наполнена каким-то смыслом. Она была кому-то нужна, кто-то ждал ее в этом доме, кого-то она сама ждала. И, хотя Елена доставила ей немало хлопот и волнений, а может быть, благодаря этим хлопотам, Елена стала ей очень дорога, как бывает дорог матери ребенок, доставляющий ей больше всего огорчений… Теперь-то, конечно, Елена уйдет от нее и жизнь в одиночестве опять станет постылой, тусклой, лишенной смысла; и она, как прежде, будет приходить в опустевший дом, где никто не будет ждать. Откроет дверь своим ключом, войдет в нетопленую комнату, одна неохотно перекусит тем, что окажется под рукой (для кого готовить горячее?!), ляжет в холодную постель и станет ждать наступления рассвета, чтобы отправиться на работу, к людям, потому что на людях легче заглушить черную тоску одиночества. Все это она познала за свою жизнь, и не раз…
Улучив минуту, когда Евгине вышла из комнаты, чтобы принести еще варенья, Арсен тихо спросил:
— Ну как ты решила, Лена, пойдем домой или хочешь пока остаться здесь?
И Елена сделала то, чего не могла не сделать, — поступилась своим самолюбием ради покоя Арсена. Она прижалась щекой к его руке и прошептала, блаженно закрыв глаза:
— Чтобы рядом — и врозь?.. Нет, родной, пойдем уж вместе.
Арсен взглянул на нее, сердце его учащенно забилось, он встал, легонько дотронувшись до плеча Елены. Прежде чем последовать его примеру, Елена подняла глаза на Евгине и встретилась с ее потухшим взглядом. Евгине тоже встала и, непонятно зачем, стала вытирать о фартук и без того сухие и чистые руки.
Арсен подошел к ней.
— Ну что же, Евгине, сказать тебе: мол, спасибо за все? Это значит ничего не сказать…
— Не надо ничего говорить, — перебила Евгине. — Ничего не надо!
— Ладно, не буду. Но одно все же скажу: это счастье, что на земле живут такие люди, как ты. Побольше бы вас… — Неожиданно он взял ее за голову, притянул к себе и поцеловал в обе щеки. — Прощай, милая, кто знает, когда еще свидимся.
— Ты только Елену береги! А теперь — уходи, мы с ней без тебя попрощаемся. Вон, возьми чемодан, я все туда уложила, пока вы тут разговаривали. — И вдруг закричала: — Уходи же, чудовище!
Арсен взял чемодан и вышел. Остановился под навесом, прислушался к голосам из комнаты — сквозь закрытую дверь прорывались приглушенные причитания. Арсен растроганно чертыхнулся и прошел через двор к калитке, подальше от дома, чтобы не слышать.
Елена вышла через несколько минут. В темноте Арсен не видел ее лица, но по тому, как ее фигурка съежилась и стала маленькой, он понял, что прощание было трудным. Он пошел навстречу, взял под руку, она все еще продолжала всхлипывать. Он не знал, какие тут нужны слова утешения, да и нужны ли, потому и молчал. Выходя из калитки, не сговариваясь, они повернулись и посмотрели на освещенное окно. Евгине стояла посреди комнаты, прислонившись большим животом к столешнице, и, о чем-то задумавшись, держала на весу две пустые чайные чашки, должно быть, собравшись их помыть, но забыв, зачем взяла.
Елена резко повернулась и пошла вперед так быстро, что Арсен невольно выпустил ее руку. И так, врозь, они шли по темным безлюдным улицам. Уже на подходе к дому мужа Елена несколько замедлила шаг. Арсен тоже приостановился и спросил:
— В чем дело, Лена?
— Ты только… ты только не требуй, чтобы я зашла к ним, ладно? Потому что… получается, из-за меня… стыдно мне, я не смогу… — пробормотала Елена, покручивая пуговку его пиджака. — Это потом… Ни я, ни они этого не сможем сделать. Опять выйдет фальшивая игра, а я уже устала от нее.
И больно, и обидно было Арсену слушать это — родители все же, не чужие. Но он не проронил ни звука, понимая, что Елена права. Они молча вошли во двор, посмотрели на окна дома — там горел свет, ждали Арсена.
