В 1471 году произошла битва московского войска Ивана III и новгородцев на реке Шелони, когда Новгород, пытавшийся уйти под руку Польши и Литвы, был разгромлен и присоединён к Москве. Но поход на Новгород был решён не просто в великокняжеском покое, план похода разрабатывали на совещании служилого дворянства в Москве, а в походе участвовали войска не только Москвы, но и многих других русских княжеств.
Дело-то было общенациональным…
Ход самой битвы был таков, что московские пищальники, лучники и арбалетчики старались стрелять не по тяжело вооружённым конникам-латникам, а по ногам их коней, чтобы не лить понапрасну русской крови. Новгородская же пехота, состоявшая из ремесленников, особого рвения в бою не проявила.
Затем последовал ряд боярских заговоров, и кончилось тем, что начался массовый «вывод» боярских и купеческих семей из Новгорода и расселение их в Переяславле, Владимире, Юрьеве, Муроме, Ростове, Костроме, Нижнем Новгороде… Часть новгородских «верхов» была казнена или оказалась в заточении.
Антинациональная суть этих «верхов» хорошо выявляется в личности и судьбе Марфы Борецкой, оставшейся в истории под именем Марфы Посадницы.
По оценке летописца – «злохитрева жена», из рода бояр Лошинских, она была вдовой новгородского посадника Борецкого, тоже из древнего новгородского боярского рода с давних пор враждебного Москве. Овдовев, Марфа стала владелицей огромного состояния и вместе со своим сыном Дмитрием Исааковичем возглавила тех новгородских бояр, которые начали переговоры с великим князем литовским и польским королём Казимиром IV Ягеллончиком о переходе Новгорода в подданство Литвы. В полном соответствии с логикой старухи из пушкинской сказки о золотой рыбке Марфа возжелала стать женой литовского князя Михаила Олельковича, «да с ним хотячи владеть от короля всею Новгородскою землею»…
Дмитрий Борецкий и командовал новгородским войском в Шелонской битве, после которой попал в плен и был казнён. Марфу же в 1478 году – после присоединения Новгорода к Москве, по приказу Ивана III арестовали и выслали в Москву вместе со снятым вечевым колоколом. Всё её имущество было конфисковано в казну, а сама она насильно пострижена в монахини.
В 1830 году молодой московский профессор-историк Михаил Погодин закончил трагедию «Марфа Посадница», на которую Пушкин откликнулся рецензией. Рецензия была проникнута пониманием исторической правоты Ивана III, утверждающего Россию «на её огромном основании». Пушкин писал: «Иоанн наполняет трагедию. Мысль его приводит в движение всю махину, все страсти… Мы слышим точно Иоанна, мы узнаём мощный государственный его смысл… Марфа предрекает ему семейственные несчастия и погибель его рода. Он отвечает: “
«Таково изображение Иоанна, – резюмировал Пушкин, – изображение, согласное с историей…»
Либеральные историки, начиная с Николая Костомарова, сообщают о жестоком массовом терроре Ивана III против жителей Новгорода, ссылаясь, в том числе, на тогдашние иностранные источники. Так, Костомаров повествует о переселении «семи тысяч семейств в Московщину, зимой, по морозу…», однако подобные сведения более напоминают памфлет, чем исторические данные. При подобных массовых репрессиях Новгород просто захирел бы, но он не был даже лишён Иваном III права самостоятельно сноситься с Ганзой. Ганзейская торговля в Новгороде была прекращена лишь в течение 1493–1494 годов, и не потому, что Новгород запустел, а после закрытия Немецкого двора в силу складывающихся внешних обстоятельств.
«Выводимым» же новгородским боярам порой просто предоставлялись новые поместья в южных и поволжских краях.
Это не значит, конечно, что усмирение Новгорода проводилось Иваном III в белых перчатках, а не в ежовых рукавицах. Эксцессы были, однако таков был, увы, стиль эпохи, и – не только на русских землях или в Дикой Степи, но и в цивилизующейся Европе эпохи Возрождения.
Иногда противостояние Москвы и Новгорода представляют как борьбу за рынки, что, конечно, глупо. Подавление новгородского боярства было объективной исторической необходимостью. И даже нельзя всерьёз говорить о некой альтернативности тех времён – Новгород ни с какой точки зрения не мог стать исторической, судьбоносной альтернативой Москве, а точнее – новгородский сепаратизм не мог стать альтернативой централизованному и сильному в административном отношении государству.
Все прелести разъединения русский народ познал на своей шкуре во время господства на Руси Золотой Орды, которое стало результатом разъединения. Поэтому русская народная масса охотно вставала под знамя той силы, которая написала на своём знамени: «За всея Русь!».
А этой силой была Москва.
«Новгородский» же «республиканский» вариант – как общерусский, был нежизнеспособен в условиях, когда внешнее давление на Русь изменяло лишь свою географическую окраску, по-прежнему оставаясь серьёзнейшей угрозой будущему Руси и русского народа.
