Обороной ведали Бронный, Пушкарский, Разрядный, Ствольный, Стрелецкий, Казачий приказы, а также приказы Сбора ратных людей и Сбора стрелецкого хлеба… Кроме того приказ Великой России управлял территорией рубежных «слободских» полков Слободской Украины – Сумского, Харьковского и др.
Отдельные Иноземский и Панский приказы ведали иностранцами на русской службе…
Работали Аптекарский, Верхней типографии, Житный, Каменных дел, Монастырский, Полоняничный (для выкупа пленных), Серебряный, Счётный, Сыскной, Холопьего суда, Челобитный и т. д. приказы…
И, всё же, всего этого было мало – катастрофически мало. Эпоха и внешний мир бросали России новые вызовы, а многие в России – да что там «многие», абсолютное большинство, – этого не видели. Соответственно, назревал кризис, зрел потенциал очередной бифуркации.
Алексей Михайлович царствовал с 1645 по 1676 год, то есть – тридцать один год. Это тридцатилетие русской истории тоже не очень-то взыскано вниманием исторической науки, хотя в те времена происходили важные процессы – как положительные, так и отрицательные.
И основная борьба разворачивалась не открыто – как это было в результате церковной реформы патриарха Никона, начатой в 1653 году и положившей начало расколу на «никониан» и «староверов».
Русский раскол – явление в социальном отношении неоднозначное, поскольку уклад жизни и мировоззрение раскольников были хорошей базой для экономических успехов раскольничьих общин. Позднее из среды раскольников вышел ряд известных фамилий русских купцов и промышленников.
Но как чисто духовное течение раскол не любопытен – борьба между никонианами, крестившимися троеперстно – «щепотью», и старообрядцами, крестившимися двуперстно, по большому счёту напоминала споры «тупоконечников» и «остроконечников» в Лилипутии Свифта, которые никак не могли договориться о том, с какого конца надо разбивать за завтраком варёное яйцо.
И никониане, и старообрядцы, хотя и в разной степени, были обскурантами и ксенофобами, то есть – врагами научного знания и познания, врагами европейской культуры. Их дискуссии не только мало, но и вовсе неинтересны для думающего историка. Можно лишь удивляться, что Ключевский написал о патриархе: «Из русских людей XVII в. я не знаю человека крупнее и своеобразнее Никона…» – Никон отнюдь не был русским Ришелье или Мазарини, его чисто государственное значение если и имело место, то – лишь в негативном плане. Но церковный раскол произошёл открыто и раскалывал не только «верхи», но и «низы».
А вот борьба в среде светской элиты между приверженцами сохранения старого строя вещей в светской и государственной жизни и новаторами шла не так открыто. Она была менее заметна уже потому, что происходила почти исключительно в «верхах». Зато её историческое значение для будущего России было неизмеримо бóльшим, чем досужие споры церковников и даже исходы старообрядцев в глухие медвежьи углы.
Василий Осипович Ключевский, имея в виду времена несколько иные, тем не менее очень точно обрисовал ситуацию, в которой оказывалась допетровская Россия в середине и конце XVII века… Имея в виду образованного русского человека, Ключевский писал, что он «очутился в неловком положении: то, что знал он, оказалось ненужным, а то, что было нужно, того он не знал».
Формула точная!
«Он знал возвышенную легенду о нравственном падении мира и о преображении Москвы в третий Рим, – продолжал Ключевский, – а нужны были знания артиллерийские, фортификационные, горнозаводские, медицинские, чтобы спасти третий Рим от павшего мира. Он мог по пальцам пересчитать все ереси римские, люторские или армянские, а вопиющих домашних пороков не знал или притворялся не замечающим… Образованный русский человек знал русскую действительность как она есть, но не догадывался, что ей нужно и что ему делать»…
Однако всё было и так, и не так…
Например, боярин Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682) и знал русскую действительность, и догадывался, что надо делать. Глава Посольского, Малороссийского и Аптекарского приказов, он был женат на шотландке из «Немецкой» слободы леди Гамильтон (в православии Евдокии Григорьевне) и пользовался репутацией сторонника не только западных обычаев, но и вообще широких связей с Западом – не только торговых и политических, но и культурных, общественных. После смерти царя Алексея Артамонов попал в опалу и вернулся в Москву лишь в мае 1682 года – для того, чтобы вскоре погибнуть во время стрелецкого бунта – так называемой «Хованщины»…
Вот ещё один крупнейший «алексеевский» вельможа – Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (ок.1605–1680), дипломат и государственный деятель. Широко мыслящий человек, он будучи воеводой в Пскове, сумел там обеспечить стабилизацию ситуации, напряжённой после восстания 1650 года, не казнями, а реформами.
