И это отсутствие мощного импульса с вершины власти – импульса к обновлению, коренному преобразованию и приобщению к достижениям Европы, опять уводило Россию с прямого исторического пути вбок. Нашествие Батыя в два года отбросило Русь вспять на два века, и этот цивилизационный разрыв в сакраментальные двести лет нам всё не удавалось ликвидировать. Даже в конце XVII века русское общество и близко не было развито в интеллектуальном, образовательном и технологическом отношении так, как, например, итальянское общество конца XV века, в котором жил и творил Леонардо да Винчи…
Страсти протопопа Аввакума – члена Кружка ревнителей благочестия при молодом Алексее Михайловиче и автора потрясающего автобиографического «Жития», по силе и мощи не уступали страстям Данте – автора «Божественной комедии». Однако интеллектуальный, образовательный и социальный базис великого итальянца, скончавшегося в 1321 году, был, как ни крути, неизмеримо более высоким, чем у сожженного в 1682 году Аввакума.
Человечески Аввакум был равен Томасу Мору, в 1535 году в Лондоне положившему голову на плаху за свои убеждения, или Джордано Бруно, сожжённому в 1600 году в Риме за то же… Но англичанин и итальянец обладали огромным кругозором и знаниями, им были доступны все те научные сведения о мире, которыми обладало к тому времени человечество.
Аввакум же…
Молодой Ордин-Нащокин хотел быть полезным Родине, но полезным в деле её преобразования, в деле ликвидации её отсталости. А тогдашняя его Родина не только не приветствовала подобных порывов, но тупо отвергала их.
Бывшие члены Кружка ревнителей благочестия – Никон, ставший патриархом, и Аввакум, ставший главой старообрядческого раскола, до конца остались едины в одном – в отвержении идеи не только полезности, но и жизненной необходимости для будущего России самого широкого и многообразного подключения к европейским знаниям – научным, технологическим, социальным, и к европейской практике жизни в её конструктивных аспектах.
Но тут не следует упускать из виду одно весьма существенное обстоятельство…
При сравнении цивилизационного уровня различных социальных слоёв в Западной Европе и в России к середине XVII века, то есть – уровня интеллектуального развития, образованности, приобщения к научному знанию, культуре т т. д., выявляется интересная и неоднозначная картина при сравнении
Если не брать в расчёт деклассированные элементы, то низшим (и подавляюще массовым) социальным слоем и в Европе, и в России было крестьянство, поэтому начнём с него…
В своём «Путешествии из Москвы в Петербург» Пушкин приводил описание французским писателем XVII века Жаном де Лабрюйером (1645–1696) французских крестьян – современников русских крестьян времён Алексея Михайловича.
В 1688 году Лабрюйер в знаменитой книге «Характеры или нравы этого века» показал и ничтожество французской аристократии – не более нравственно привлекательной, чем русское боярство, и бедственное положение французского крестьянства, о котором Лабрюйер писал: «По полям рассеяны какие-то дикие животные, самцы и самки, чёрные, с лицами землистого цвета, сожженные солнцем, склонившиеся к земле, которую они роют и ковыряют с непреодолимым упорством; у них как будто членораздельная речь, а когда они выпрямляются на ногах, то мы видим человеческое лицо; и действительно – это люди. На ночь они удаляются в свои логовища, где питаются чёрным хлебом, водой и кореньями; они избавляют других людей от труда сеять, обрабатывать и собирать для пропитания и заслуживают того, чтобы не терпеть недостатка в хлебе, который сами сеют…».
Даже если сделать скидку на возможное полемическое заострение Лабрюйером вопроса, положению французской крестьянской массы в «просвещённый» век Людовика XIV не позавидуешь.
Да и вряд ли Лабрюйер преувеличивал… Скажем, в число деликатесов современной «французской» кухни входят лягушачьи лапки и улитки, однако они пришли в эту кухню не с аристократического стола, а из «логовищ» голодающих французских крестьян.
Иными словами, даже к концу XVII века народные массы Европы, и прежде всего – крестьянство, были так же далеки от достижений европейской культуры и науки, от образования и цивилизации, как и российские народные массы. Рафаэль, Тициан, Рубенс, Эль Греко, Данте, Эразм, Монтень, Шекспир, Мольер, Галилей и Парацельс были также неизвестны французскому Ивану в деревянном сабó, как и русскому Ивану в лыковых лаптях.
При этом социальное и материальное положение русского простонародья было даже более выигрышным. Так, Пушкин ссылается на мнение Фонвизина, путешествовавшего по Франции уже в середине XVIII века. Фонвизин писал, что «по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца»… Сам же Пушкин пишет о современном ему русском крестьянине первой трети XIX века: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего…».
