Жуликоватый Паниковский в романе Ильфа и Петрова «Золотой теленок» делил страну на тридцать четыре эксплуатационных участка для такого же числа мошенников – «детей лейтенанта Шмидта». У Лейбница «участков» было шесть во всём мире: Англии и Дании выделялась Северная Америка, Франции – Африка и Египет, Испании – Южная Америка, Голландии – Восточная Индия, а Швеции – Россия. Германия была обойдена, поскольку по Вестфальскому миру 1648 года, завершившему Тридцатилетнюю войну, Германия была раздроблена на сотни мелких «государств», объединение которых запрещалось.
Прошло тридцать лет, в 1700 году русские потерпели поражение в «первой Нарве» – когда войска Петра безуспешно штурмовали шведскую крепость. И Лейбниц, с какого-то момента с интересом наблюдавший за Петром, выразил надежду, что Карл XII овладеет всем Московским государством – до Амура. При этом великий немец приветствует шведов одой.
Но уже через год русские начинают закрепляться на побережье Финского залива, берут Дерпт и Нарву… В 1703 году заложен Санкт-Петербург, первый русский фельдмаршал Шереметев успешно оперирует в Ливонии…
Проходит ещё шесть лет, и в 1709 году над Россией восходит слава Полтавской победы… Что же Лейбниц? Теперь он оценивает Полтаву как достопамятное в истории событие, в письме русскому резиденту в Вене барону Урбиху настаивает на необходимости чеканки медали в память Полтавской битвы и выражает уверенность, что Пётр отныне будет принимать активное участие в делах мировой политики. «Напрасно, – пишет Лейбниц, – опасались чрезмерного могущества царя, называя его туркою севера. Что касается меня, то я очень рад водворению в России разума и порядка».
Проходит ещё два года, и Лейбниц сообщает в письме курфюрсту ганноверскому: «Я убеждён в том, что Россия будет на севере иметь то самое значение, которое до этого имела Швеция, и что она пойдёт ещё гораздо дальше». Теперь Лейбниц переписывается с Петром, встречается с ним и даёт ему государственные советы.
Но Пётр и без Лейбница – с самого начала своей государственной работы – был уверен в потенциале России и в великой будущности её народа.
Обозревая итоги царствования дочери Петра – Елизаветы Петровны, историк Сергей Соловьёв в томе 24-м своей «Истории России с древнейших времён»: писал:
«…Пётр Великий не приводил России из небытия в бытие, …так называемое преобразование было естественным и необходимым явлением народного роста, народного развития, и великое значение Петра состоит в том, что он силою своего гения помог своему народу совершить тяжёлый переход, сопряжённый со всякого рода опасностями…
На Западе, где многие беспокоились при виде новой могущественной державы, внезапно явившейся на востоке Европы, утешали себя тем, что это явление преходящее, что оно обязано своим существованием воле одного сильного человека и кончится вместе с его жизнью. Ожидания не оправдались именно потому, что новая жизнь русского народа не была созданием одного человека…».
Сергей Михайлович Соловьёв (1820–1879) – крупнейший наш дореволюционный историк. В целом его весьма высоко – как выдающегося учёного, оценивает 2-я – «сталинская», Большая Советская Энциклопедия. И вышеприведённая его мысль лежит, вообще-то, вполне в русле гегелевской и даже марксистской диалектики, даром что по политическим воззрениям Соловьёв был умеренным либералом.
Однако Соловьёв был и прав, и не прав. Прав он был в том, что если бы у преобразований Петра не было массовой базы, накопленной предыдущими веками русской жизни, то ничего у Петра не получилось бы… Однако если бы не лично Пётр, то могло случиться и так, что ничего не получилось бы у России.
Более того – существовала реальная опасность того, что ничего не получилось бы у здоровых сил России даже с Петром! Как и сейчас – в наш XXI век, многое тогда в России зависело от многого…
Судьба и самого Петра, и судьба его преобразований качалась на весах Истории все годы до Полтавы, сразу резко укрепившей и внешнее, и внутреннее положение Петра… До этого момента могли победить и косность, старообрядность, ксенофобия, то есть – враждебное, категорическое неприятие всего чужого… Грозный в Ливонской войне надорвался, но мог ведь надорваться в Северной войне и Пётр – если бы не его упорная цивилизационная и технологическая модернизация России.
Позднее Вольтер в своей «Истории Петра Великого» напишет о Полтавской битве, что это единственное во всей истории сражение, следствием которого было не разрушение, а счастье человечества, ибо оно позволило Петру идти дальше по пути преобразований. Оценка, лестная не только для Петра, но и для любого русского! Битва, и, вдруг – созидательная!
Парадокс?
