Давно, еще на первом съезде, кто-то из депутатов (Марк Захаров, кажется) рассказал Ельцину притчу о ночном фонаре.
Вечер, темень непроглядная, но на улице вдруг загорелся фонарь. Все ночные твари несутся к фонарю наперегонки: бабочки, жучки разные… – жужжат, толкаются, налетают с ходу друг на друга, даже дерутся! Всем хочется быть поближе к фонарю, только ночь коротка…
Вот и солнце взошло. Фонарь погас, все бабочки и жучки сразу исчезли, словно и не было их вовсе, фонарь сразу стал никому не нужен и – весь обосран…
Ельцин ворочался с боку на бок. Ну и кровать у него, как ни ляжешь – все как-то не так…
Кровать надо заменить. Может, и сон не идет, потому что кровать дурацкая? Он ведь не стар, сейчас, в 92-м, ему 61, а ведь уже – старик, совсем старик…
В последнее время Ельцин все чаще и чаще вспоминал Беловежскую Пущу: он действительно боялся тогда Горбачева, он действительно не хотел ехать в эти далекие белорусские леса, – видит бог! Ельцин хорошо помнил все пред – беловежские встречи в Архангельском, бумагу Бурбулиса, угрозу его, Бурбулиса, отставки (впрочем, об отставке Бурбулис больше не заикался).
С тех пор прошел уже год. Нет, – Бурбулиса надо убирать, конечно, он осточертел. Только попробуй, тронь Бурбулиса… демократы сразу поднимут вой, опять интриги начнутся, Бурбулис у них рулевой, да и распад, толчок к распаду… толчком стала докладная Бурбулиса, тогда все и закружилось – как в вихре, в революционном вихре…
91-й, 20-е ноября: ночь, бессонница, записка Бурбулиса: он взял его план с собой, и вдруг… вдруг Ельцин похолодел.
«Бог семерым нес, а одному досталось…»
Мысль, стрелой пронзившая Ельцина, была на самом деле простой, это даже не мысль, это страх: а вдруг Горбачев уже получил (украли!) записку Бурбулиса? И в газеты ее! Полюбуйся, народ, к чему готовится высокое российское руководство!
Был бы он похитрее, Горбачев, он бы и сам, своими руками нарисовал бы сейчас что-нибудь подобное; здесь главное – «поднять волну», а Ельцину в ответ пришлось бы делать заявление: господа, ничего подобного, о развале СССР не может быть речи, как это так – развалить СССР!
И – т. д. и т. п.
В 91-м шпионов Бакатина в правительстве России было хоть пруд пруди. Аппарат МИДа России – сорок человек. Всего-то! В секретариате Козырева сразу поймали чиновника, который ксерокопировал (для КГБ? для Горбачева?) входящие в МИД и исходящие из МИДа, от Козырева, документы.
Бурбулис, конечно, сделает заявление, что его записка – это провокация Горбачева, Бакатина, военных, но кто кому сейчас быстрее поверит, – а?
Ельцин встал, накинул банный халат, открыл бар, спрятанный среди книжных полок, и достал початую бутылку коньяка.
Налил стопку, помедлил, снял трубку телефона:
– Александр Васильевич… – Ельцин запнулся. – Извините за беспокойство. Найдите Полторанина, пусть поднимется ко мне.
Коржаков спал внизу, на первом этаже дачи. Если звонил шеф, Коржаков поднимался как ванька-встанька:
– Что-то случилось, Борис Николаевич?
– Случилось то, что я хочу видеть Полторанина… – трубка резко упала на рычаг.
Феномен Коржакова заключался в том, что по ночам он становился для Ельцина как лекарство.
Спасение от одиночества.
От вечного одиночества.
Вице-премьер правительства, бывший главный редактор «Московской правды» Михаил Никифорович Полторанин жил здесь же, в Архангельском.
«Не сделаю я, сделают они…»
Ночь была повсюду, с неба до земли.
Самые идиотские решения приходили к Ельцину только ночью: он будто бы терялся в пространстве, боролся с ним, хотел приблизить утро…
Или те, кто не спит по ночам, уже сходят с ума? Не заметив этого?..
«Совершенно очевидно, что, столкнувшись с фактом создания нового Союза, Президент СССР будет вынужден…»
Ельцин абсолютно доверял Полторанину. Министр печати был единственным человеком (кроме Наины Иосифовны с девочками и привычного Коржакова), кто приезжал к нему, к Ельцину, в больницу после кровавого октябрьского пленума; остальные боялись!
А еще Ельцин любил Полторанина за ум – хитрый, крестьянский, практичный…
Полторанин явился мгновенно, словно ждал, что его позовут:
– Борис Николаевич, это я!
Ельцин улыбнулся:
– От кровати оторвал, Михаил Никифорович? Вы уж извините меня…
– Ничего-ничего, – махнул рукой Полторанин. – Она подождет, да…
– Кто? – Ельцин сразу поднял голову.
– Кровать!
Полторанин широко, раскатисто захохотал.
– Зна-ачит… вот, Михаил Никифорович, – Президент протянул Полторанину папку Бурбулиса. – Хочу… чтобы вы прочли.
– Анонимка какая-нибудь? – Полторанин полез за очками.
– Анонимка. Но – очень серьезная.
Полторанин пришел в добротном, хотя и помятом костюме, в белой рубашке и при галстуке.
– Вот, пся их в корень, очки, кажись, дома забыл…
Он растерянно шарил по карманам.
– Забыли?
– Да я сбегаю, Борис Николаевич.
Ельцин протянул Полторанину рюмку и налил себе:
– Не надо. Коржаков сходит. А я вслух прочту, мне не трудно.
А вы… тогда… будьте внимательны. Торопиться не будем. Сейчас не тот, понимашь, случай…
Полторанин чокнулся с Президентом, быстро, уже на ходу, опрокинул рюмку, нашел Коржакова и вернулся обратно.
