Следующее утро Регенсбурга повторило предыдущее — такое же суетное и громкое. Вот только повод для волнения отличался кардинально. Город облетела весть о том, что ночью скоропостижно скончался баварский курфюрст Максимилиан III Иосиф, монарх в полном расцвете сил, еще не справивший свой пятидесятилетний юбилей, известный своими достоинствами и горячо любимый баварцами. По городу пополз страшный слух об отравлении за вчерашним обедом. Виновником тут же окрестили двоих — пфальцского курфюрста и императора. Или-или. Оба были соперниками, оба ненавидели друг друга. И у обоих были причины отравить несчастного баварского монарха. Пугачев был забыт, все приготовились к сваре. И она состоялась.
— Это вы упекли в могилу моего кузена! — ярился Карл Теодор, бросаясь обвинениями в адрес Габсбурга. — Как вы могли! Святой Иосиф! Я этого так не оставлю!
— Почему я? Что за вздор вы несете, князь! Зачем мне убивать Максимилиана? Почему не предположить смерть от удара? Так бывает… Он был вчера сам не свой…
— Ну как же! А то нам, Виттельсбахам, неизвестно, что вы спите и видите несчастную осиротевшую Баварию в составе своих владений! Этому не бывать! Никогда!
— Но позвольте… Ваши обвинения…
— Кто был хозяином стола? — выдвинул оппонент неопровержимый довод.
Карл Теодор оглянулся, призывая всех курфюрстов в свидетели. На их лицах горело жадное любопытство. Они наслаждались скандалом, и лишь Август саксонский с тревогой следил за разгорающейся ссорой. Он первым сообразил, что впереди война за баварское наследство и пытался сообразить, чью сторону лучше принять.
Иосиф II судорожно дернул кадыком. Мало того, что ассамблея безнадежно провалена, так еще в сложнейшем пасьянсе грядущих военных конфликтов добавилась новая комбинация. Конечно, он мог бы сейчас погасить скандал и спасти идею созыва имперской армии простой уступкой Баварии Карлу Теодору — тот, собственно говоря, именно этого и добивался. Но у императора не было таких полномочий от матери — чего греха таить, Вена давно положила глаз на баварские земли. Пришлось вяло защищаться от нападок пфальца.
Карл Теодор понял, что уступки не будет.
— Я немедленно покидаю Регенсбург и отправляюсь в Мюнхен.
— Вы не посмеете! — повысил голос занервничавший австриец, на деле не имея никаких юридических оснований препятствовать Виттельсбаху.
— Еще как посмею! У моего рода все права! Мы старшая ветвь, у нас есть завещание бедного Максимилиана Иосифа…
— Мы не признаем такого беззакония. Наши войска сразу пересекут границу Баварии, как только вы заявитесь в ее столицу.
— Расскажите это маркизу Пугачеву! — расхохотался Карл Теодор и покинул зал заседания, громко хлопнув дверью.
Через несколько часов его карета выезжала за ворота Регенсбурга. За мостом через Дунай она обогнала дилижанс, в котором сидел неприметный мужчина в дорожной одежде и с пышной растительностью на лице. Никто бы из знакомых не признал бы в нем сеньора Фарнезе, верного пса Черного Папы.
Пыль висела над узкими улицами варшавского Подваля — густая, рыжая, оседая на черепичных крышах, на вычурных фасадах домов, на плечах пехотинцев в темно-зеленых мундирах и широких шароварах. Солдат было много. Цепь, ощетинившаяся штыками, окружила квартал плотным кольцом, отсекая любые пути к отступлению. Красный флаг, с вышитым золотом двуглавым орлом серпом и молотом развивался у знаменосца в центре порядков.
Внутри кольца царил умеренный хаос. Двери с грохотом выламывались, окна распахивались. Из домов выталкивали мужчин. Любых: старых и молодых, богато одетых и в залатанных жупанах, с усами и безбородых. Квартал был зажиточный, здесь обитали ремесленники, лавочники, мелкие чиновники, шляхта, не успевшая или не пожелавшая покинуть город вместе с основной массой. Лица их были перепуганными, глаза расширены от страха и недоумения. Женщины — матери, жены, сестры — выбегали следом, кричали, плакали, пытались цепляться за своих мужчин, но их отталкивали в сторону, негрубо, но непреклонно.
— Проклятые москали! Что вы делаете⁈
— Куда вы его ведете⁈ Он болен!
— На кого вы подняли руку⁈ Мы не конфедераты!
Крики на польском, ломаном немецком, идише смешивались с резкими, гортанными окриками солдат и грохотом тяжелых сапог по булыжнику. Мужчин гнали во дворы — просторные, мощеные, с колодцами посредине и галереями по периметру. Там их уже ждали. Унтер-офицеры с крепкими тростями и списком в руках. Подпоручики, повысившие голос до крика, пытаясь построить из этой разнородной толпы нечто, напоминающее воинский строй.
— Швидше! Швидше! Не тупити! Ставай!
— На пра-во! Рівняйсь!
— По три в ряд! Живо!
Это было не рекрутское депо, не плац регулярной армии. Это была грубая, быстрая мобилизация в чистом виде. Хватать всех, кто подходит по возрасту, и тут же формировать из них роты. Неважно, кто ты — булочник, адвокат или обанкротившийся пан. Теперь ты солдат.
