Думаю о Гайсе, которая потеряла родителей и братьев, спасаясь через Владивосток со своей сестрой. Вечером Джери и Шеряпин отправились в кино. Шеряпин был на борту «Авроры» («Потёмкин»?) во время восстания. Он был офицером.
Думаю, стоит ли дневник всей этой мороки и потраченного времени.
Сегодня мы, наконец, были покорены русскими иконами: первоклассная коллекция, раньше принадлежавшая Остроухову [89]. Провели два часа, разглядывая их снова и снова. У него также есть великолепный поздний Рембрандт.
В среду вечером, возвращаясь на автобусе из Ярославля, Дана и Джери, сидевшие позади меня, обсуждали, где удобнее сойти, чтобы попасть во МХАТ. Женщина, сидевшая неподалеку, обернулась и объяснила им всё по-французски. Чуть позже она достала книгу и стала читать. Заголовок вверху страницы гласил: «Легкое чтение». Дальше шел подзаголовок: «Хайленд – что-то там». «Ага, – подумал я, – отрывок из Скотта» [90]. Но, приглядевшись, прочитал: «Хайленд Парк, фабрика Форда» [91]. После того как она вышла, ее место занял мужчина. Услышав, что я говорю по-английски, он спросил меня: «Вы ходили в Робертс-колледж?» [92] «Нет», – ответил я. «А вы?» – «Да, я там учился. Я грек. Думал, вы тоже греки».
Такая вот Москва.
Писал этот дурацкий дневник весь вечер, пока Джери и Пётр ходили в кино.
В Государственную Третьяковскую галерею. Бессмысленная прорва исторических картин XIX века, портретов и аллегорий. Но в подвале некоторое количество хороших вещей Гончаровой, Лентулова, Ларионова, Машкова и других участников «Бубнового валета» [93].
Назад, обедать, и потом вместе с О’К⟨аллаган⟩ в «Рускино» на встречу с Эйзенштейном. Он был невероятно приветлив, шутлив в разговоре, на вид почти клоун. Он изучал (как мы позже узнали от Третьякова) архитектуру в Риге [94], во время войны работал художником в Красной армии. Год работал с Мейерхольдом, затем два года в Пролетарском (театре), а потом в 1924-м стал работать в кино. «Потёмкин» был его вторым фильмом.
Мы посмотрели четыре катушки «Октября» – его революционный фильм, который должен был быть готов три месяца назад, но будет закончен только к февралю. Монтажное и операторское мастерство Эйзенштейна тут очевидны, особенно в сцене Июльского восстания. Мы не видели штурм Зимнего, который является кульминационным моментом фильма. Но проявились и некоторые недостатки: он, кажется, поддается тяге к красивому кадру, например в сцене с поднимающимся мостом. Ритм тоже временами слишком быстрый. Тем не менее фильм кажется удивительным достижением.
После «Октября» мы также посмотрели его фильм о реконструктивном периоде «Генеральная линия», задача которого – показать разницу между старыми и новыми методами сельскохозяйственных работ, животноводства, ведения молочного хозяйства и так далее. Части до сих пор не смонтированы и дают прекрасное преставление о сыром материале, с которым работает Эйзенштейн: крестный ход с иконами, молитва в поле, жатва, ветер, дождь, пропеллер. Мы спросили, не зависит ли совершенство эйзенштейновских фильмов в большей мере от монтажа, чем от съемок. Он засмеялся и ответил, что критики писали, что его съемки «тщательно подготовлены», и он, как человек, не лишенный юмора, стал это повторять.
После того как «Генеральная линия» будет окончена, быть может в июне, он надеется посетить Америку.
Из «Рускино» взяли такси до театра Вахтангова, смотреть «Разлом» [95]. Это была, безусловно, одна из самых интересных пьес, что мы видели, лучше сделанная, менее карикатурная. Белые – человеческие существа, такие же, как и красные, что позволяет создавать убедительные ситуации, в которые веришь, тогда как в «Рычи, Китай!» из «оппозиции» делают дураков, марионеток и идиотов.
Сидели с Третьяковым, – ковой и О’К⟨аллаган⟩. Я спросил Третьякова о карикатурности в его «Рычи, Китай!». Он ответил, что она заложена не в самой пьесе, а целиком в режиссуре Мейерхольда. «Когда, – спросил я, – станет возможным писать о революции объективно?» «Объективность – это плохо», – ответил он и пустился в длинное объяснение на путаном немецком, которое я не смог понять. Всё же он отлично показывает объективность в своем биоинтервью с китайским мальчиком. Они оба с Мейерхольдом чувствуют себя винтиками нового общества. Пока они функционируют в таком режиме, объективность, я полагаю, недостижима. Предрассудки неизбежны.
Не могу понять, как О’К⟨аллаган⟩, которая умна, критически настроена, да еще заядлая театралка, не заметила невозможные характеристики и манеру поведения англичан и американцев в «Рычи, Китай»! – по контрасту с тем, как потрясающе решены китайцы.
«Хижина дяди Тома» – безусловно, величайшая театральная пропаганда из всех когда-либо поставленных, но как произведение искусства она стоит на очень низком уровне. Сравнить с «Персами» Эсхила, написанными всего несколько лет спустя после поражения Ксеркса.