В четыре часа обедали с О’К⟨аллаган⟩ в отеле «Люкс» [84] – еду обеспечивал ее личный повар. Еда была превосходная, хотя и вегетарианская. Очень хорошая икра на ржаном хлебе, великолепное сладковатое грузинское вино, которое на вкус напоминало Асти.
Позже она пригласила нас к себе в номер, чтобы познакомить с двумя мужчинами около тридцати пяти, один из них изучает кино и французскую и немецкую литературу. Второй изучает английскую литературу. Потом мы отправились смотреть «Спартак» Украинской кинокомпании [85]. Выяснилось, что фильму десять лет и он очень плох. «Quo Vadis» 1914 года был куда лучше. Даже история Спартака была абсурдно переврана.
Завтра едем в Сергиево, так что я провел остаток вечера, штудируя Кондакова, чья книга об иконах не так понятна, как можно было бы этого желать, а археология икон вовсе не простое дело: Суздаль, Псков, Москва, Новгород – отличать их друг от друга пока выше моих способностей. «Троица» Рублёва выглядит интересно.
Дана с нами (Ривера не смог). Встали в 7:30, но не нашли на площади такси, а автобусы были переполнены. Наконец нашли такси и сели на поезд на Ярославском вокзале за минуту до отбытия (9:00). Вагоны третьего класса были набиты крестьянами, все окна открыты, так что мы стояли в тамбуре. Пейзаж был очень красив – тяжелый снег лежит на деревьях. Приехали в Сергиево к 10:45 (70 километров) и взяли такси в Троице-Сергиев монастырь в полумиле от станции. Проехали рынок, где толпились крестьяне в коричневых тулупах, и подъехали к высоким стенам, затем через ворота – внутрь самой невероятной нереальности. Некоторые постройки были прекрасны, а некоторые – как на Кони-Айленд. Трапезная безвкусна запредельно. Успенский собор – простая и довольно убогая по пропорциям коробка снаружи с очень плохими упадочными фресками в интерьере, среди прочего – Страшный суд с несколькими западными пуританами среди грешников. Колокольня, больше 325 футов высотой, как бы составлена из нескольких павильонов XVIII века, водруженных друг на друга. Эффект получается богатый, но по масштабу слабый. Грубое надгробие Бориса Годунова, казалось, было похоронено в снегу.
После некоторых затруднений мы нашли помощника настоятеля, который говорил на оживленном французском сквозь очень длинную бороду. Он провел нас сначала по музею литургических облачений, серебряной утвари и прочего, а потом отвел в Троицкий собор. Снаружи это очень красивая владимирская архитектура XV века, прекрасная по цвету, а в очень темном интерьере, на давно не расчищавшихся, потускневших от копоти иконах, преобладают глубокие красные и зеленые цвета. Справа, среди икон возвышающегося иконостаса, находилась «Троица» Рублёва [86], очень красивая по колориту – винно-пурпурный, бледные голубые и зеленые, бежевые, и лучше по рисунку, и больше по размеру, чем я ожидал. Там были и другие превосходные иконы, в особенности сцены из жизни Христа, некоторые из которых были расчищены.
Затем мы отправились в зал, где лежало несколько икон разной степени раскрытости. Теперь, когда монастырь превратился в музей, эти важнейшие произведения искусства появляются из-под жалких записей XVII–XVIII веков и слоев лака.
После трапезной и иконной галереи, которая оказалась несколько разочаровывающей, и после интерьера Успенского собора, в котором было пять градусов ниже нуля, мы отправились на станцию, где оказались за двадцать минут до поезда. Пока ждали, пили чай. Как раз в тот момент, когда мы начали терять терпение из-за того, что поезд задерживался, его подали к другому концу платформы, в ста ярдах от нас. Дана был в ярости, поскольку намеревался успеть на премьеру «Золота» О’Нила [87]. После двухчасового ожидания, которое мы с Даной провели, играя в шахматы из часов, кусочков рафинада и двадцатикопеечных момент, а также остатков жалкой трапезы, поданной ресторанным шефом, сочувствовавшим нам, мы едва успели на следующий поезд, всё же сделав последний ход.
Джери отправился с О’К⟨аллаган⟩ смотреть «Бронепоезд» [88] в первый Московский художественный театр. Я поработал над статьей и пошел спать.
Устал после вчерашнего напряженного дня. Ходили по магазинам с Третьяковой, О’К⟨аллаган⟩ и Джери, который закупается вышитыми рубахами и тому подобным. Я удовлетворился крестьянской ложкой, кавказской хлопковой тканью и антикварной резной деревянной конторкой.
Купили еще детских книг.
Третьякова отвела нас в магазин купить фотографий архитектуры, но там царила такая неразбериха, что мы убежали в ужасе.
Говорят, что на границе поляки отнимают всю русскую печатную продукцию. Придется отправить наши вещи в Париж по почте.
Пётр очень интересный и, помимо всего, очаровательный. Джери разузнал кое-что о его прошлом. Его отец был капитаном на торговом судне, в которое на Балтийском море попал снаряд. Он застрелился – лишь бы не возвращаться без корабля. Сестра Петра была убита в Ленинграде во время уличных боев в Октябрьскую революцию.