Конечно, есть несколько пьес об Октябре и Гражданской войне, которые показывают трагичность и комичность борьбы беспристрастно. Одна из них – «Дни Турбиных» [96], которая была сильно отцензурирована, поскольку вызывала симпатию к белым. В первом МХАТе «Броненосец» показывает отчаяние разбитых белых некарикатурно.
Возвращаясь к «Разлому». Его хвалят как яркий пример влияния кино на театр. Большую часть пьесы используется декорация в виде «тройного окна»: иногда освещена одна комната, иногда две или три, подразумевая динамику, с которой сменяются сцены в кино. Более того, используются две наклонные, под углом 45 градусов, декорации, сильно напоминающие съемки в ракурсе «поверх голов». Одна из сцен начиналась с того, что за открывавшейся четырехчастной диафрагмой зритель видел группу офицеров вокруг стола, на котором лежала карта. Вся декорация была наклонена под углом 45 градусов, что делало карту доступной для обозрения и добавляло воздуха в пьесу, в остальном построенную как интимное подглядывание в скважину. Весь реквизит был приколочен или приклеен, а офицеры, чтобы не соскальзывать, были умело пристегнуты.
Эффект был сильный – но по мне отдает tour de force. Спасение театра лежит не в этом направлении, где он может лишь едва поспевать за более динамичным кинематографом. Сцены на броненосце в «Разломе» были очень изобретательны, но менее внушительны и иератичны, чем на мейерхольдовском «Майском Жуке».
Снова в Вахтангова на «Принцессе Турандот» [97] – китайско-арабская фантазия а-ля Найт. Великолепные декорации в стиле прикладного кубизма в китайской цветовой гамме. Пьеса выдержана в лучших традициях комедии дель арте. Ушли после третьего акта без сожаления. Когда не понимаешь по-русски, двух с половиной часов буффонады вполне достаточно. Дети (их сидело много) были в восторге.
Как раз вовремя попали в зал профсоюзов (прежде – роскошный клуб) [98] на концерт музыки Прокофьева в исполнении студентов консерватории.
Случилось чудо. Мы пытались достать билеты в кассе и после минуты яростной жестикуляции уже было отчаялись. Внезапно подошел стоявший рядом юноша и протянул два билета, сказав, что его друзья не пришли и он будет рад продать нам билеты по рублю. Поскольку это было очень дешево, мы их взяли и, так как юноша был весьма податлив, захватили заодно и его. Он только начал учиться на горного инженера, специализируясь в минералогии, но очень увлечен театром и музыкой. Он был не только не deux ex machine, но весьма приятным собеседником. Надеемся повстречаться с ним снова. Вечером Пётр и Джери отправились в кино, а я остался в комнате писать.
Вчера Джери спросил у Петра, почему он такого маленького роста. Он ответил очень просто: «В 1919-м и 1920-м, когда я должен был расти, я голодал. Врачи говорили, что я не поправлюсь, но меня отвезли в деревню, и постепенно я восстановил силы».
Наш друг с концерта, чье имя было Фёдор, на вопрос Джери о том, какие английские книги он читает, ответил, что больше всего ему нравится Джек Лондон, но он также читает много О’Генри, которого, правда, находит чересчур сложным, поскольку тот пишет на нью-йоркском арго (!). Я спросил, какая современная русская музыка нравится ему больше всего. «Прокофьев, – сказал он, – и Стравинский, но Прокофьев куда больше».
Меня музыка Прок⟨офьева⟩ не слишком впечатлила. Вещи для камерного оркестра были развлекательны и остроумны, но в них мало содержалось скрытого усилия. Он очень умно использует сочетание перкуссии / деревянных и медных духовых. Некоторые его песни очаровательны, напоминают кое-что из Равеля, но менее стильные. Фортепианная соната была очень романтичной. Сквозь современную гармонию чувствовались Чайковский и Шуман.
Провел день за писанием – не считая пары часов бесплодных поисков книг по магазинам. Я знаю, что они должны быть, но найти не могу. Дана договаривается на воскресенье с Луначарским о визите. Попробуем проникнуть в Кремль.
Вечером на концерт знаменитого оркестра без дирижера [99]. Сильно он нас не впечатлил, хотя Розинский активно нахваливал игру струнных. Темп был неровный и всё время замедлялся, особенно когда один хор должен был подхватывать строчку у другого. Уверен, что они играли бы лучше, если бы Клемперер или Кусевицкий держали темп, делая акценты на фортиссимо. Программа тоже была очень бедной. Слабая неоконченная симфония Бородина. Вульгарный вальс Глазунова, сильно проигрывающий Иоганну Штраусу, и несколько песен Глазунова, спетые молодым басом с очень интересной судьбой. Сначала он был механиком, а затем шофером в Одессе. Профсоюз послал его на учебу в Ленинградскую консерваторию. А затем Наркомпрос отправил его в Рим учиться у Баттистини [100].