Там было пусто, поперек стоял высокий барьер, на котором лежали листы бумаги и стояли готовые к писанине авторучки. Виктор Ефимович облокотился на этот барьер, постучал по нему пальцами. Неожиданно открылась одна из нескольких дверей, которые находились по ту сторону барьера. В дверях появился начальник секретной части майор Василий Сидорович Шеремет, который, широко улыбаясь, двинулся к нему.
— Вот уж кого не ожидал! Виктор Ефимович, главный распорядитель заработной платы и стимулятор выжимания пота из бедных, несчастных тружеников нашего «ящика». Здравствуйте и проходите ко мне! — он откинул часть барьера, и Виктор Ефимович прошел за него. Василий Сидорович опустил подъемную часть барьера, громко щелкнул запираемый замок.
— Это что? — спросил Виктор Ефимович.
— Это чтобы нам никто не мешал, раз уж сами пришли к нам, значит, разговор будет серьезный, — весело проговорил майор Шеремет, он любил такие эффектные моменты, они скрашивали скучное, почти унылое существование в наглухо закрытом секретном «КБхимпром».
— Не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать? — полуобернувшись к идущему сзади майору, проговорил Виктор Ефимович, холодея изнутри, сердце учащенно забилось, и низ живота отяжелел, захотелось в туалет.
— Да что вы, Виктор Ефимович! Вы, как заведующий самым наитруднейшим отделом, который по плечу только великим жонглерам и эквилибристам. Вы понимаете, о чем я, проводить политику овец и волков в том самом смысле, надо быть иллюзионистом, чтобы доставать из пустой шляпы тушку кролика. Разве не так? — добродушно смеясь, майор положил руку на плечо Виктора Ефимовича и сильно повернул к стулу, который был при входе в его кабинет.
— Присаживайтесь, дорогой Виктор Ефимович, раз уж попали к нам, пока еще по своей воле. Рассказывайте, что там у вас случилось, какие беды вы готовы нам положить на стол, в чем хотите покаяться, только честно. Честность рождает понимание, а понимание дает прощение. Разве не так?
Майор схватил стул, стоящий у его письменного стола, поставил напротив Виктора Ефимовича, но садиться не стал, а продолжал говорить стоя, держась за спинку этого стула, как за трибуну. Это был еще один психологический момент: вроде бы стул напротив, подчеркивает близость интересов и дружественное отношение, но стул пуст, а над ним возвышается судья, прокурор и каратель в одном лице, лице майора Василия Сидоровича Шеремета.
— Да о чем вы? Что это за странные сравнения? — взволнованно заговорил Виктор Ефимович. — Что вы хотите сказать этим, говоря про жонглеров и иллюзионистов, я что ли, иллюзионист?
— Вы, вы, дорогой Виктор Ефимович, и жонглер, и иллюзионист особенно. Я же говорил уже, что нормировать труд и распределять зарплату — почти искусство в нашем деле. Ну, вот скажите мне, пожалуйста, каким образом, по какой методике вы рассчитываете работу лудильщика на изделии РАПРО-22, ведь можно посчитать и так и этак. Бедный лудильщик, по восемь часов вдыхающий пары паяльной кислоты, припоя, угарный дым, угарный газ, глаза которого после смены почти ничего не видят, так, сколько он может получить за свой тяжелый труд, зависит от вас, как посчитаете его труд. Можно обесценить, получить большую экономию государственных средств из фонда заработной платы, а можно дать человеку по максимуму, чтобы он задохнулся от счастья, держа в руках толстую пачку денег. А?
— Ну, согласен с вами, хотя я действую в строгом соответствии с предоставленными нам методиками расчета. Что нам дает Госплан, то мы и делаем, — забормотал Виктор Ефимович, так и не понимая, куда клонит этот «иезуит», так негласно звали майора в КБ.
— Ну, вот видите, вы наконец-то поняли меня. Вернее, начинаете понимать, хотя до полного понимания всего процесса нам еще далеко. — Теперь майор сел на стул, лицом к лицу, не откидываясь на спинку, а, наоборот, наклонившись к нему, продолжил: — Вот вы пришли ко мне не просто чай попить, а что-то привело вас сюда, в это место, которое все старательно обходят за три коридора, но вы пришли сами, значит, случилось или может случиться у вас или с вами, ведь так?
— Да нет же, о чем вы! Я вот принес докладную от начальника сборочного цеха, чтобы немедленно поставить вас в известность о трудностях, которые мы испытываем на производстве. Вот эта докладная, вот смотрите! — И он протянул Шеремету листки бумаги.
Тот взял их двумя пальцами, как поднимают с пола что-то не до конца понятное. Бегло просмотрел, вернул второй экземпляр, а свой положил на стол.
— Так вот оно что, значит, вы делаете нам слабый упрек в том, что долго устанавливаем кандидатуры на прием в цеха и отделы. Стало быть, мы являемся тормозом в решении народнохозяйственных проблем, я правильно излагаю, товарищ?
— Грубовато звучит в вашем изложении, тут простая трудность в пополнении кадров, а вы сразу тормоз приплели! — Виктор Ефимович покрутил головой, давая понять, что не согласен с формулировкой Шеремета.
