Это сейчас можно увидеть во всех выводах официальной журналистики и следствий, основанных на плохо понятой информации, в которых пойманная правда самым странным образом используется и искажена невежеством страны.
Чтение этого важного документа продолжалось довольно долго; он породил в нём самые болезненные чувства, новую догадку, что был предан той, которую любил. Правда, он с возмущением её отталкивал, но это предположение сильно на него давило. Ему казалось, что, никто, кроме неё, не мог так знать всех приключений и тайн его жизни… чувствовал в этом её руку.
– Этого быть не может! – сказал он про себя, а окровавленное сердце отвечало: «На этом свете всё может быть, а быстрее всего то зло, которого человек меньше всего ждёт.
Задетый, сломленный этим предположением, не думая ни защищаться, ни перечить, Юлиуш отвечал только:
– Поскольку вы так хорошо обо всём осведомлены касательно меня, не думаю, что я обязан ещё что-либо объяснять. Прошу меня судить.
Ловкие инквизиторы, как они привыкли, тщетно пытались внушить обвиняемому, что раскаянием он мог бы улучшить свою судьбу и смягчить наказание; пленник молчал, поник головой и сбывал их только неизбежными словами. Ему ещё дали время подумать и отвели в тюрьму.
Солдаты и урядники, которые напали на домик лесничего в результате какого-то доноса, нашли бесчувственную Марию; мужской костюм был поводом, что её тут же арестовали, но когда она пришла в себя и показала самый легальный паспорт и рекомендательные письма от властей, которые были при ней, несмотря на подозрения, какие вызывало её присутствие в этом месте, её пришлось незамедлительно выпустить.
Признания местных людей удовлетворительно доказывали, что она только что туда приехала; она сама объясняла, что заблудилась в путешествии. Напрасно искали главного виновника – он исчез без следа.
Только спустя несколько дней разнеслась новость о поимке на границе и ранении стражниками какого-то незнакомого мужчины, в котором Андрюшка узнал своего беглеца. Только что освобождённая Мария в отчаянии бросилась в погоню за Юлиушем, но, несмотря на ловкость и настойчивость в поисках, нигде с ним встретиться, потом подойти к нему и увидеться с ним, не могла. Только знанию русского языка и своему полу она была обязана тем, что её ещё не посадили в тюрьму. По следу Юлиуша она прибыла на границу, после того, как его схватили; в местечке, где он болел, увидеться с ним её не пустили, а когда однажды его посадили в цитадель, стало совершенно невозможно попасть к нему. Старые связи Марии во многом ей помогали, всё же она не могла всего пожертвовать сразу, рассчитывая на то, что своему положению может быть обязана его спасением в дальнейшем.
Она уже знала, что Юлиуш потерял руку, что был сильно болен, но имела предчувствие, что он не умрёт до тех пор, пока она делом не сможет перед ним оправдаться, доказать ему своё самоотречение.
Мария отлично знала Петербург и русских, но в совсем другие времена, где в моде был либерализм, когда с ними что угодно могли сделать деньгами и женской улыбкой. Она не отдавала себе отчёта в большой перемене, какая за эти несколько месяцев произошла в правительстве, во мнении и ходе политических дел. Может, поэтому она была более смелой и спокойной.
Вернувшись в Варшаву так, что её не заподозрили в сочувствии польскому дело, бедная женщина должна была бороться с собой, прежде чем нашла в себе силы для дальнейшей, тяжёлой работы. Нужно было, она должна была вернуться к прежним отвратительным связям, к кандалам омерзительной неволи, чтобы ценой собственного унижения облегчить участь Юлиуша; нужно было улыбаться с разбитым сердцем и кокетничать с палачами.
Был это, к сожалению, теперь единственный способ спасти несчастного. На бледном и изнурённом её лице выступил купленный румянец, потому что ей нужно было быть красивой – красота была инструментом её несчастного ремесла. Она вновь отворила дверь своим давним многочисленным столичным поклонникам, новичкам, скучающим в Варшаве, для которых красивое лицо, знакомое из Петербурга, было очень желанным, а доверительный разговор с красивой женщиной, которую считали ревностной русской, – чересчур милым.
Чтобы о чём-то узнать и что-нибудь предпринять, ничем не годилось выдавать своей внутренней боли. Мария улыбалась, потакала, даже проклинала поляков и Польшу. Но какими изменившимися она нашла этих людей, которых ещё недавно знала как бездушных, остывших созданий! Одно брошенное слово, или неосторожное, или, возможно, обдуманное заранее, разжигало этот патриотический пожар, который чудесно горел в русских, довольных тем, что их посчитали достойными иметь какую-нибудь собственную мысль и чувство, что они входили в расчёт и их мнение наконец что-то значило.