Тихо подкрадываясь, чтобы не произвести собой шелеста, он подошёл к стене с тыла и заглянул в окошко, но тотчас отступил. Комнаты были переполнены солдатами, в нескольких шагах от него, во дворе табором лежали крестьяне, пригнанные также на эту несчастную облаву. Таким образом, не было другого выхода, он должен был один ночью убежать как можно дальше. Лай Левка, который проснулся, услышав шелест веток поблизости, уже начинал привлекать внимание солдат; у Юлиуша едва было время отскочить в сторону и, более или менее обдумав направление, пошёл в глубь пущи.
Он знал, что не очень далеко стоит другая стража, с лесничим, которой он был знаком; туда обычно приходил транспорт, он не раз бывал там пешком. Ему казалось, что и ночью счастливая звезда его поведёт. Он думал заночевать там и позже послать к Андрюшке за одеждой и спрятанными ещё в хате бумагами, которые, как он надеялся, не были найдены.
Этот переход среди всё более глубокой темноты показался ему гораздо более трудным, чем он думал сначала; идти постоянно в одном направлении было практически невозможно; лес пересекали болота, деревья, непроходимые дебри, которые он должен был обходить, а, обойдя их, сбивался с пути и забывал дорогу, так что в конце концов сам не знал уже, как шёл и куда.
После долгого и изнурительного похода перед ним неожиданно начали редеть деревья и показалась какая-то дорога. Всё-таки Юлиуш не мог её ни узнать, ни вспомнить. Он как раз на неё вступал, когда внезапно послышался окрик русского солдата, и почти в то же время сверкнул выстрел. Бедняга почувствовал сильный удар в правое плечо – его перебила пуля.
Не издав крика, он припал к земле, полагая, что темнота его укроет, и что медленно, ползком он заползёт в глубь леса, но в ту же минуту почувствовал сильную руку, которая схватила его за горло.
Левой рукой он потянулся за револьвером и имел ещё силу выстрелить. Противник отпустил его, но тут же прибежал другой и схватил его за ноги, прижимая к земле и нанося удары. Ещё двое насело сразу на шею, а так как правая рука была перебита выстрелом, он сдался, не в состоянии больше защищаться, на милость пограничной страже.
Радость от поимки его была огромна, сразу разожгли огонь и, заметив господина в сюртуке вместо контрабандиста, которого надеялись схватить, начали его жадно обирать. Нет ничего ужасней, чем такие дикари, когда чувствуют себя победителями; они со звериной яростью издеваются тогда, когда им не угрожает никакая опасность. Юлиуш сразу почувствовал, как с него стянули одежду, таскали по земле и били, потом от сильной боли он ослаб и с вытекающей кровью он совсем потерял сознание. Ему казалось, что умирает. Увы! Он только потерял сознание, и вскоре очнулся.
Когда он открыл глаза и снова пришёл в себя, он увидел, что находится в каком-то здании, окружённый солдатами, связанный толстыми верёвками. Цирюльник-еврей из ближайшего городка осматривал его рану с неловкостью самоуверенного неуча. Это делали по приказу военного господина начальника, не от того, что его интересовала судьба несчастного и пробудилось сострадание, но от того, что лицо пленника и денежная сумма, найденная при нём (они избежали внимания первых грабителей, которые забрали только кошелёк), велели угадывать в нём какого-нибудь важного политического человека. Поэтому его лечили, чтобы дольше мучить, а прежде всего, чтобы что-нибудь от него узнать.
Русское правительство в течение очень долгого времени не могло напасть ни на один след организации; вначале ловили тех, кто умел молчать, или ничего, кроме общих фраз, рассказать не могли. Поэтому всякими способами пытались получить информацию. Юлиуш, естественно, был предназначен для Варшавы, где заседал главный трибунал, и поэтому хотели остановить кровотечение и быть уверенными, что в дороге не умрёт.
Это не было уважением к человеческой боли и человеку, но простой, холодный расчёт.
Впрочем, рана на самом деле была опасна, потому что кость была перебита, цирюльник даже не знал, что с нею делать, но предугадывал, что ампутировать руку нужно было обязательно, а на эту операцию решиться не осмеливался. Позвали военного лекаря, который с первого взгляда этот приговор подтвердил.
Это был русский, человек уже немолодой, закалённый в госпитальной практике и в опытах in anima vili, притом невыносящий поляков, потому что польские доктора знали больше, чем он; поэтому он обошёлся с пленником, сочетая невольную неловкость с преднамеренной грубостью, как привык с солдатами, не уважая ни несчастья, ни страдания, насмехаясь над обеими. Для него поляк был меньше чем человек. Юлиуш почувствовал себя тем более храбрым, чем более жестоким был мучитель; он сосредоточил в себе всю силу духа, чтобы даже не стонать, что ещё больше разозлило доктора Савирова.