– Ты ошибаешься, дитя моё, – сказал генерал, – создать такую горячку у нас очень легко, но победить её будет очень трудно, она оставит следы после себя. Как всякая болезнь, такое дикое безумие рождается из одного атома яда, не каждому дано найти ту иную капельку лекарства, которая может вылечить. Самые достойные сегодня должны скрывать более благородное чувство.
Наш триумф, – говорил Живцов через мгновение, глубоко вздохнув, – очень печален; мы получаем его отказом от того, что представляет настоящее величие народов. Ни политика России, ни её будущее не требовали от нас, чтобы мы противостояли принципам морали, против цивилизации, гордясь зверством и дикостью… Но тихо! Тихо! Меня мог бы кто-нибудь подслушать, а тогда старый Живцов пошёл бы, как пленённый за предательство родины, как приятель поляков… пасти соболей… или на Кавказе охотится на тигров. Э! Мария Агафоновна, расскажи мне лучше о себе.
– Я уже рассказала вам всё, что хотела поведать о себе, – шепнула ему Мария, – вы можете его спасти… он калека… потерял руку…
– Но у него есть ещё голова! – шепнул старик. – Есть рот, которым может на нас пожаловаться. Где он теперь?
– В цитадели.
– Осудили уже, или нет?
– Несмотря на огромные старания, я ничего не могла узнать, кроме того, что он не принадлежит к… как они называют… первой категории, к тяжелей обвинённым, но, несмотря на это, даже жизни угрожает опасность… потому что им нужны примеры. О, спасите его! Спасите его! Спасите его!
Сказав это, она опустилась перед ним на колени, складывая руки.
– Ты его очень любишь! – как-то грустно с горькой улыбкой сказал старик. – Бедняжка! Но подобных тебе сейчас много плачет по своим женихам, а сколько матерей – по детям, сколько сестёр – по братьям, сколько сирот – по отцу! Не будем об этом говорить… Я горячо люблю Россию, я желаю ей счастья и величия, но не хотел бы, чтобы она их строила на слезах и крови, на оскорблении людей и отрицании прав человека! Я боюсь не за Польшу, но за Россию, потому что никто безнаказанно не дозволяет такого насилия на земле, – есть Божье правосудие. Что нам с того, что государство вырастет на несколько провинций, когда мы купим его величайшим презрением, которого история с нашего лица никогда не сотрёт. Беда нам, о, беда нам!
И старик с поникшей головой ходил, грустный, по комнате.
– Я постараюсь, – сказал он наконец, – узнать о твоём
Но я брежу, – прибавил, приходя в себя, старик, – дай мне его имя и фамилию, предоставь это моим заботливым усилиям, хотя за результат их ручаться не могу, но я тебе сразу напрямую скажу, что гораздо легче получится облегчить его участь в Петербурге, чем здесь. Мы тут все палачи, там нам немного ещё разрешено быть людьми. Кто знает, когда его вывезут? Тогда через свои знакомства и связи ты сможешь для него добиться перемены наказания.
– О! Только спасите ему жизнь! – воскликнула с мольбой Мария.
– Повторяю вам: если имя негромкое, если человек не слишком известный, а приключение его не слишком растрезвоненное, если случайно заграничные газеты не затронули его имени, мне сдаётся, что может получиться; в противном случае, чем европейское мнение горячей заступится за него, тем больше уверенности в виселице. Мы в войне с чувством справедливости всего мира, не потому, что чувствуем за собой справедливость, но что хотим показать, что достаточно сильны, чтобы над ним глумиться! Увы! Тут о силе речь, а не о справедливости! Только о силе…
Генерал погрузил голову в ладони и сел, задумчивый.
– Я сделаю, что захотите, – сказал он, – только спойте мне что-нибудь из лучших времён, что-нибудь русское, наше, жалобное и печальное, не нынешнее, ибо это всё облито кровью… какую-нибудь песенку из тех лет, когда мы мечтали ещё о свободе! Пока величие монархии не опьянило нас и не сделала илотов… посмешище веков! Какую-нибудь старую песенку Мария Агафоновна.
Мария неохотно села за фортепиано, легко ударила по клавишам, и тихо поплыла песенка… меланхоличная, по-настоящему русская, из той эпохи, в которой неволя выжимала бессильные, но невинные слёзы.
На глазах старика они также блеснули… заплакали оба.
Затем под окнами раздалось громкое пение пьяных офицеров… дикое и распущенное. Живцов схватил шапку и вышел.
Знакомый нам по первым эпизодам этого повествования старый Еремей сидел спокойно с книгой в своей квартире на Новом Свете, когда в дверь постучали, и в ту же минуту вошёл Владислав, с которым они не виделись с той встречи в аллеях.
Старик положил книжку и приветствовал его мягкой улыбкой.
– Где это вы были? – воскликнул он, взяв его за руку. – Я думал, что вы уже на меня гневаетесь, так давно мы не встречались.