– Тихо, тихо с Европой, – ответил Еремей живо, – о её подлости вы узнаете позже, когда изгнанниками нигде не найдёте приюта, изголодавшиеся – хлеба, истощённые – работы, преследуемые – опеки, когда крикуны будут отталкивать побеждённых с отвращением и презрением; когда защитников свободы будут преследовать насмешками и высмеивать похвальную бедность. Это не те времена, когда под аплодисменты Европы Байрон шёл сражаться за Грецию. Нет! Нет! Торговля! Финансы и биржа, которые нами правят по милости денег, не по милости Бога, – сменили убеждения. Нужен мир, потому что бумаги упадут и торговля задержится, а хотя бы мир получить вместе с пощёчиной. О! Это ничего! Говорит вам Европа, что вы глупцы; оплёвывает могилы наших мучеником, повернётся задом, рассчитывая, сколько можно приобрести на курсах банкнот, когда нас дьяволы возьмут… вот, что думает Европа.
Он поднял глаза в небо и сказал почти со слезами:
– Горстка наших рассеявшихся будет умолять дать им воздуха, и народы ей откажут. Мы будем Гиобом народа, Лазарем пира богача… отвернуться от нас друзья и семья.
– Бога ради! Не пророчьте так страшно, – сказал Владислав. – Разве могло бы человечество пасть так низко?
– Низко! Низко! Ещё ниже… это можно сказать, – прервал старик, – можна ли ожидать чего-нибудь ещё от общества, прогнившего от распутством, ни во что не верящего, спекулирующего хотя бы на яде в Китае, крадущего тысячи, чтобы дать место одной амбиции, оплакивающей нехватку хлопка и торговли больше, чем потерю правды и святых дорог святости? Что это? Нынешний мир и общество? Гниль… навоз для будущего посева. Нужен бы новый Христос, новые апостолы и новая Голгофа и крест, и реки крови, чтобы отмыть нас от этой грязи. Вы лучше их? Вы не верите в те же силы, не идёте теми же дорогами? Не отрицайте, что вы действуете теми же правдами? Вы живёте более сурово? Чище ли ваша одежда от их одежд, обрызганных в луже? Мир, наверное, дойдёт до крайности, до отрицания всего, что свято, а потом… верю, что он возродится, хотя не знаю, какими дорогами. Бог велик!
– Вы знали Юлиуша? – прервал вдруг нетерпеливый Владислав, вставая.
– Очень хорошо, и высоко уважал этого человека за спокойствие, какое царило в этой чистой и достойной душе.
– А знаете его новую историю? А то, что вы говорите, это история старинная.
– Ничего не знаю.
– Юлиуш разделял убеждение, схожее с вашим; несмотря на это, пошёл всё-таки с нами, пожертвовал собой и отдал себя целиком… увы! Судьбе было угодно, чтобы туда вмешалась и погубила его – женщина.
– Не женщина, а грех, – сказал серьёзно Еремей.
– Ну, это слабость, – поправился Владислав.
– Слабость в мужчине часто является грехом.
– Он влюбился в существо, не достойное его, – прибавил Владислав, – я очень подозреваю, что развитию этого чувства весьма способствовала жалость к падшей. Он хотел её поднять, ему нравилось возрождение в роде В. Гюго! Эта любовница была попросту русской шпионкой, которая выдала его в руки врагов! Убегая, он потерял раненую правую руку, был схвачен, сидит в цитадели и, наверное, смертью окупит своё самопожертвование и честное сердце, исполненное доверия.
– Печальная история, – ответил Еремей, – но что она доказывает?
– Что Юлиуш пожертвовал убеждением.
– И совершил две слабости, а вторая ещё хуже, чем первая. Я понимаю, хоть старый, страсть к женщине, но не понимаю дела без сильной веры в его цель и необходимость. Мне кажется, что поведение Юлиуша вы плохо объясняете; не пожертвовал он убеждением, но, не поверив в успех, шёл наверняка и верил, что его жертва и кровь будут хорошим семенем. Мне его жаль, но уверен ли ты, что его предала женщина? Могло ли его сердце так сильно обмануться и привязаться к такому никчёмному, так низко упавшему созданию?
– Увы! Мы уверены, всё подтверждает домыслы, – воскликнул Владислав. – Вы знаете, может, что я не кровожадный, и не был им, но Юлиуш был для нас драгоценностью; предательство не может остаться не отомщённым. Её осудит трибунал революции, выдаст смертный приговор и должна быть убита.
Еремей вздрогнул и схватил его за руку.
– Ради Бога! – воскликнул он. – Разве вы и мы могли бы запятнать себя кровью… женщины?
– Приговор будет выдан – нужен пример.
– Эти примеры ни чему не послужат… это всё жестоко! Вы привыкаете к крови и смерти… не поднимаете этим народ, опускаете его… У вас есть какие-нибудь доказательства против этой женщины?
– Сильнейшее моральное убеждение.
– Ради Бога! Ради Бога! – выкрикнул Еремей. – Вы повторяете слова, а что хуже, поступки русских. Что это такое моральное убеждение? Пусть они судят без доказательств, обрекают без суда и вешают без угрызений, мы месть оставим Богу. Это поведение нужно изменить…
– Да, – сказал Владислав, – я с этим соглашусь… но одно его может изменить – это мнение такого, как вы, повсеместно уважаемого человека. Войдите в совет, в управление… в работу с нами… ведите нас этой дорогой.
Еремей на минуту задумался, поражённый силой этого рассуждения.