– Ты ошибаешься, – ответил он, подумав. – Мы на двух противоположных концах; из амальгам партии и систем никогда не получится ничего здорового и монолитного. Заблуждается тот, кто думает, что, склеивая два разных элемента, получит из них двойную силу, они должны уравновешивать друг друга и уничтожаться. В результате таких политических коалиций всегда должно быть зеро. Нет! Мы идём каждый своей дорогой. Что касается этого случая, – добавил он, – я надеюсь, что вы не осудите женщину, не выслушав её, не добавив защитника, не изучив всего дела, не измараетесь кровью – её и так чересчур прольётся.
Терроризм деспотизма и терроризм революции одинаково жестоки и одинаково бесплодны. Ими можно на мгновение воздержать от действия, но никогда ничего не будет создано. Всяческое принуждение вызывает в человеческих душах сопротивление и отвращение против себя. Это оружие, заимствованное революцией, слабое от произвола, жалкое и грязное.
На этом разговор был прерван, вошёл кто-то чужой, а Владислав молча попрощался с хозяином.
– Значит, вы отказываете? – спросил он тихо при выходе.
– Решительно и бесповоротно, – сказал Еремей, – старый, я ни на что не способен; твёрдый, как всё, что возраст делает каменным, я не дал бы вам себя обтесать… оставьте меня в покое!
Была поздняя ночь, когда в дверь дома, в котором жила Мария, постучали; вошёл неприметный человек в грубой одежде, с тростью в руке и требовал, чтобы его впустили к пани. Служанка колебалась, но, услышав в коридоре мужской голос, Мария вышла и узнала брата.
Она схватила его под руку и потянула за собой в гостиную.
– Пойдёшь со мной, – сказал он ей холодно, – немедленно одевайся.
– Куда? К матери?
– Не спрашивай меня, куда, – ответил хмуро брат, – ты должна идти…
– Но зачем? – чувствуя себя испуганной, спросила женщина.
Ремесленник молчал, его брови стянулись.
– Ну, пойдём! – сказал он. – Ведь я иду с тобой.
Какое-то время Мария стояла в неопределённости, но мысль, внезапно пришедшая в голову, влила в неё сильное решение.
– Стало быть, я не спрашиваю, – сказала она, – хорошо, идём…
Ремесленник внимательно оглядел салон.
– Садись, – сказала она, – я немедля оденусь.
– Постою, – сказал как-то дико брат, отходя к двери с явным отвращением, – поспеши…
Эти слова, произнесённые почти угрожающе, снова проняли её дрожью, она колебалась, но храбрость вернулась; она схватила лежащую на стуле шляпу, набросила бурнус и побежала, лихорадочно сказав:
– Я готова.
Брат молча повернулся к двери и начал спускаться, Мария шла за ним; когда они миновали браму, он взял её под руку.
– Нужно взять дрожку, – сказал он дрожащим голосом.
– Это далеко? – спросила женщина.
Брат молчал.
– Я завяжу тебе глаза, – отвечал он.
Мария дрожала всё сильнее.
– Но чего вы хотите от меня? Ты ведёшь меня на смерть? Ты! Брат! Нет, нет! Это не может быть! – воскликнула она. – Я тебе послушна.
– Садись! – отвечал ремесленник грубоватым голосом, в котором пробивалось возмущение. – Едем.
Мария не услышала, что он сказал вознице, но тот спешно поехал по маленьким улицам, а снятый с шеи платок послужил мужчине для того, чтобы завязать ей глаза. Её сердце яростно билось, но она молчала, уже ни о чём не спрашивая; ей казалось, что в тяжёлом дыхании брата чувствовалось необычное волнение; она не смела его спрашивать, зная слишком хорошо, чтобы надеялась убедить.
Дрожка кружила довольно долго, пока, наконец, не остановилась; брат выскочил первый, подал ей руку, отвёл на лестницу, и только там развязал глаза. Они находились в прихожей великолепного дома, ярко освещённой, но пустой, и по каменным ступенькам, застелённой коврами, они вошли на второй этаж. Эта роскошь удивила Марию. По таинственному обхождению брата она ожидала какого-нибудь тайного места… подземелья или укрытия, когда дверь отворилась и она оказалась одна в очень важно и со вкусом обставленном салоне.
Одна лампа, горящая в уголке на мраморной колонне, освещала тёмно-зелёную мебель, покрытую бархатом, два больших стола, заваленных книгами, и великолепные большие картины на стенах. Две большие закрытые и заслонённые тяжёлыми ковровыми портьерами двери показались справа и слева. У стены стояло красивое открытое фортепиано. Весь пол был покрыт узорчатым ковром. Удивлённая Мария поглядела вокруг и, чувствуя дрожь в ногах, бросилась на рядом стоявшее кресло, её голова упала на ладони; её всё больше охватывал страх, самые дикие мысли кружились в голове.
В этой минутной, но глубокой задумчивости, услышав шелест, она подняла глаза и оказалась в кругу нескольких мужчин, которые в молчании и с интересом, казалось, её разглядывали.
С лёгким невольным криком она хотела встать, когда старший из них кивком просил её, чтобы осталась на месте. В салоне царило глубокое молчание, казалось, что никто его не смел прерывать.
В этом всём было что-то настолько непостижимое для неё, что в конце концов гордая женщина превозмогла страх и, оглядываясь вокруг, смело сказала:
– Может, мне кто-нибудь из вас захочет объяснить, почему таким необычным способом я была вызвана? И что это всё значит?