С бьющимся от беспокойства сердцем Мария ехала в столицу по дороге, на которой ей встречались удивительные картины; каждую минуту она встречала закованных узников, которых гнали пешком, и узников в вагонах, сожжённые сёла, разъярённых и пьяных крестьян, буйствующих урядников, толпы без имени, как прожорливые птицы, спешащие в Польшу на пастбище. Эта земля была им дана царём в награду за верность, как добыча.
Она видела солдат, насмехающихся над офицерами, которые, пожимая плечами, молчали, – словом, все признаки того революционного состояния, к которому прибегает слабое правительство, когда не может примириться с более просвещённым классом и доверять ему не смеет. Эти звериные силы, вызванные со дна общества, играли безумным хором уничтожения. Горе народу, который должен использовать в свою защиту такие средства, какие могут лучше выдать его слабость!
Марию поразили эти до сих пор незнакомые ей физиономии в солнечном свете, словно появившиеся по мановению волшебной палочкой из-под земли, побритые в угоду правительству, бледные, искривлённые, исхудавшие от жизни в официальных бумагах и улыбающиеся безнаказанной надежде на грабёж. Многие из этих господ ехали с одним самоварчиком и в единственном плащике, собираясь возвратиться с набитым кошельком и в шубе из медведя в лоно матушки России, исполнив свою миссию уничтожения.
Мария, привычная к старому тону цивилизованных русских, порой вежливых аж до избытка, уже испытала тут перемену, какой подверглись обычаи под нажимом наброшенного сверху мнения.
Почти все казались угрожающими, героическими, с неким полуварварским хвастовством и с угрозами на сгнившую цивилизацию Европы. Многочисленные рюмки водки на станциях ещё увеличивали это жестокое мужество новых цивилизаторов, цитирующих целые отрывки Каткова между икотой.
По дороге несколько раз она встречала польских пленников, на которых люд сбегался поглазеть, как на дикого зверя, с криками, проклятиями, бросанием камней, плевками и издевательствами. Фигуры этих новых мучеников были грустны, но полны достоинства, они чувствовали, что шли на Голгофу, что им нельзя было падать под тяжестью этого креста. Их суровые и холодные лица пробуждали в русских тем большую ярость, они хотели в них разглядеть измученность, оподление, падение, а молчаливое мученичество насмехалось над их пыткой.
Старые изгнанники, которые не знали, увидят ли ещё когда-нибудь родину, были грустны, молодёжь – весела даже и горда временами, но те и другие в кандалах выглядели победителями, когда триумфаторы были подобны пьяным палачам.
В истории мира со времён преследования христиан в первые века нет такой картины, как эта. Двести тысяч человек, цвет народа, вырванный из этой земли, которая была его наследством, старики, священники, дети, женщины, всё это гонимое, толкаемое, избиваемое, стонущее в лазаретах, отданное в руки пьяных, бездушных и провоцируемых на зверства солдат, карающим за малейший признак сочувствия. В XIX века беспутные холопы, купленные обещаниями раздела чужой собственности, оскверняющие костёлы, кладбища, из которых вытаскивали трупы; костёлы, из которых выбрасывали святыни; виселицы, стоящие со всех сторон, на каждом шагу свежие могилы, а над этим – дипломатия, на красивейшем французском языке доказывающая о морали, необходимости использования этих радикальных средств.
От этого пятна российское правительство никогда не отмоется, напрасно оплаченная журналистика будет брюзжать против революционной Польши; кто же сделал её революционной? Кто же больше революционер? Несчастные, доведённые до отчаяния, или правительство, которому было нужно использовать такие средства, чтобы устоять и победить?
Поверят ли через сто лет, что траур миллионов людей стёрли силой, что не уважали даже святого чувства, которое в него облачилось?
На всех лицах Мария видела словно надетые маски, более добропорядочные должны были молча потакать толпе, дьяволы радовались, глупцы безумствовали… люди с совестью мрачно смотрели на эту тризну каннибалов. На станциях и почтах громко читали патриотические диатрибы газет, они до крайности распаляли глупцов.
Не в одном городе Мария столкнулась с любопытной группой крестьян, которым деревенский секретарь читал статьи «Московских ведомостей»; она дрожала, видя результат этих провокаций на людях, для которых хотели оскорбить имя поляка. На следующий день после этого, когда подошли партии пленников, женщины обливали их помоями, закрывали двери, чтобы они не могли получить хлеба. Её сердце сжималось, глядя на результат этой агитации. Никогда Польша не имела того характера; временами и случайно она восставала на нападавших, но быстро приходила в себя, всегда отделяя русских от русского правительства, не мстя им за вины безумной горстки.
Иногда в глазах пожилых людей она замечала искорку жалости или возмущения, но если кто её и выдал, сразу опускал, пристыженный, глаза, боясь, как бы не выследили в нём мягкого сердца.