– Но по крайней мере приди когда-нибудь ко мне на чай… когда будет вечером Саша; поговорив с ним, сама лучше убедишься, что тут у нас теперь поляки… Ну! Пустяк… как цыгане и евреи! – добавила она, пожимая плечами. Только, – шепнула она тише, – прошу тебя, когда придёшь, то с Сашей не кокетничай, и не смотри на него теми глазами, как ты иногда делаешь!
Она рассмеялась, а Мария вздохнула.
– Я выплакала глаза, – сказала она тихо, – никого уже соблазнить не смогу, будь спокойна… сердце моё в другом месте.
– О! Бедная женщина, – обнимая её ещё раз, сказала Амелия, – но что на это посоветовать? На что тебе было влюбляться в поляка! Это только несчастье, ветренники и голые.
Лев Павлович, сейчас министр и некогда хороший приятель Марии, которой приносил цветы и сладости, когда через неё хотел что-нибудь выхлопотать у её старого покровителя, принимал иногда в утренние часы просителей. Мария надеялась, что, прислав ему свою визитную карточку, по крайней мере получит аудиенцию… она много рассчитывала на воспоминание о былых отношениях, на некоторые обязанности, которые они налагают.
Таким образом, назавтра она велела ехать во дворец министра, в котором владыка занимал превосходные апартаменты. Но туда в день аудиенции едва можно было попасть, в прихожих набилась огромная толпа людей всех сословий.
Мария, зная Петербург, достав несколько рублей швейцару и камердинеру, смогла свою карточку прислать министру прежде других. Отданная в счастливый час, она произвела действие, и служащий сразу прибежал просить её не в салон, где толпа избранных ожидала Льва Павловича, а в личный кабинет его превосходительства.
На пороге её с чрезмерной вежливостью, немного напоминающую восемнадцатый век, приветствовал мужчина с бледным лицом, с чертами без выражения, высокий, прямой, приличный, в весьма скромном вицмундире без каких-либо знаков… но, несмотря на деланную любезность, рассеянный и холодный. Легко в нём было узнать человека, который отказался от всевозможных страстей ради амбиции и играл высокой ставкой.
Лицо свидетельствовало о том, что ему хватало способностей пробиться над толпой конкурентов; впрочем, он был уже как тот, кто, влезши на мачту, может только протянуть руку за часами и бутылкой вина.
Но сколько же раз он соскользнёт, счастливый, с самой верхушки!
Формой его гордости была неизмеримая вежливость, ледяная, отталкивающая; он никого не обходил, чертил ею круг, которого никто переступать не мог.
Он не давал ближайшим фамильярничать с ним и заглядывать вглубь своей души; спящий, замкнутый даже с приятелями, он был для них загадкой. Он поддакивал каждому, никогда не противоречил, но ничьего совета не требовал и не принял.
С улыбающимся лицом (не урядника, а вечернего гостя) он поздоровался с женщиной.
– А! А! Что это вы у нас делаете? – сказал он весело. – Мария Агафоновна, я был уверен, мне кажется, от кого-то слышал, что вы в Варшаве.
– Действительно, я прожила там достаточно долго, – отвечала Мария, вынуждая себя к улыбке и дрожащей рукой сжимая поданные ему холодные пальцы министра.
– Вы тут жили и в конце концов были вынуждены отсюда убежать, не правда ли? – подхватил Лев. – Чтобы не смотреть на эти жестокости. Потому что, я слышал, там и женщине не дают спокойно пройти по улице… каждый русский, выходя из дома, должен приготовиться как к смерти.
Мария странно улыбнулась; измерив её быстрым взглядом, министр угадал её мысль… Это было его особенным талантом, что в людях читал, как в открытой книге. Этим одним взором он понял женщину, цель её путешествия, причину прихода к нему. Она ещё не промолвила ни слова, он уже был начеку.
– Лев Павлович, – сказала она спустя минуту, взяв его за руку, – если у вас есть сколько-нибудь… ну… может, не приязни, но хоть воспоминаний о старой и доброй подруге, прошу вас, назначьте мне какой-нибудь более свободный час. Мне надо поговорить с вами и есть большая просьба к вам.
– А сейчас вы не могли бы поведать, что вас ко мне привело?
Мария смутилась.
– Это немного длинно… а вас ждут… такая толпа… боюсь, отниму у вас слишком много времени.
– Чтобы не откладывать, – вежливо проговорил министр, – чтобы вас не утруждать, через полчаса я всех отправлю; пройдите в малый салончик, вы найдёте там на столе книжки… я к вам вскоре вернусь. Нам лучше сразу поговорить, у меня сейчас мало времени и не хочу, чтобы вы ждали.
Сказав это, он привёл её в салон, поклонился, а сам вышел принимать просьбы и устные заявления.
Уже с этого вступления Мария могла предвидеть не очень хорошее; очевидно, он хотел сразу избавиться от неё; её сердце начало биться…
О! Времена изменились.
Она села в кресло, схватила какой-то английский альбом, который начала перелистывать, не зная даже, на что смотрела, и нетерпеливо ждала возвращения Льва Павловича, размышляя только о том, как повернуть разговор.
Приём был любезен, доверчив, но он не должен вводить в заблуждение; прежний человек превратился в новое существо, из подчинённого – в начальника.